Сделано в Швеции - Стефан Тунберг

Они идут по асфальтовой дорожке среди многоквартирных башен, мимо закрытой школы и пустой парковки. Еще один холм, и они дома, но тут папа останавливается, оборачивается.

– Ты слышишь, Лео?

Ветер. Только ветер.

– Что?

– Неужели не слышишь?

– Нет.

– Тишина. – Папа кивает в сторону торгового центра. – Скамейки, Лео. Ограда. Всего полчаса назад там околачивались эти паразиты. А теперь их нет. Потому что я так решил.

Они стоят на площадке вроде той, где несколько дней назад лежал Лео. Кусты, фонарные столбы, асфальтовая дорожка к подъезду. Интересно, знает ли об этом папа или остановился здесь случайно.

– Сила воли, Лео, понимаешь? Вот что главное. Если у тебя достаточно силы воли, ты можешь изменить все что угодно. Решение только за тобой. И ни за кем другим! Ты решаешь и действуешь.

Лео взбегает по семи лестничным маршам, наперегонки с папой, который поднимается на лифте. Если бежать через две ступеньки, он успеет открыть их коричневую дверь чуть раньше, чем папа выйдет из лифта. Он минует кухню, где мама спиной к нему стоит у алюминиевого стола, погрузив руки в миску из нержавейки – фрикадельки или стейк. Минует комнату Винсента, где младшие братья сидят на ковре, но сейчас это не ковер, а город, перед ними ровно семьдесят семь солдатиков, и оба старательно расставляют британских десантников против американских морпехов, Лео на ходу шепчет, что это неправильно, они же не воевали друг с другом, а Феликс шепчет в ответ, что он знает, но так хочет Винсент.

Потом он чувствует, что за спиной появляется отец, быстро шагает прямо в рабочую комнату, где у стены прислонен матрас. Вскакивает на стул с матрасом в одной руке и поднимает его, меж тем как другой рукой снимает лампу.

– Иван!

В дверях стоит мама.

– Я же сказала. Я не хочу, чтобы здесь висел матрас.

– Это, черт возьми, не матрас, а боксерская груша. И он уже висит. И будет висеть, пока наш сын не будет готов.

Она проводит ладонью по лбу, не замечает, что там остается след от гамбургера.

– Ханс Окерберг, Яри Кекконен. Так их зовут. Оба из седьмого класса скугосской средней школы. Мы поговорим с их родителями. Поговорим, Иван. И решим проблему.

– Поговорим? Не станем мы говорить ни с какими родителями.

– Почему?

– Потому что разговоры им как мертвому припарки! Эти гаденыши не остановятся, пока не накостыляешь им по первое число. Только так, но ты этого не понимаешь, Бритт-Мария.

Мама опять проводит ладонью по лбу. Новые следы. Лео видит, она их чувствует, но не обращает внимания.

– Ты понятия не имеешь, что я знаю про детские разборки, Иван. Тебя же это вообще не интересовало. Ты никогда не хотел знакомиться с людьми, которые мне близки. С моими родителями. С Эриком и Анитой. С моими друзьями. У тебя один интерес – затевать конфликты! Чтобы мы сидели в изоляции, как сычи. Семья. Да пропади она пропадом!

– Они напали на моего сына.

– Мы одни. Против всего мира.

– Напали со спины, сбили с ног, а ты хочешь, чтобы я поговорил с его отцом! Может, еще и на обед его пригласим? – Папа бьет по матрасу, который начинает приплясывать между ними. – Пусть лучше они сами с этим покончат. Без нашего вмешательства.

Лео ждет, когда будет можно войти. Косится на комнату Винсента, на семьдесят семь солдатиков, которые вообще-то на одной стороне, но стреляют друг в друга и падают, пока все не полягут, после чего их можно расставить снова.

Папа так и стоит возле матраса. Мама ушла на кухню.

Лео идет к боксерской груше, снимает рубашку, становится в позицию с опорой на левую ногу, наносит первый удар.

– Правая рука прикрывает правую щеку.

Он держит правую руку низковато, и папа по-кошачьи мягко делает шаг вперед и легонько шлепает его ладонью по лицу.

– Правая рука прикрывает правую щеку, Лео.

Лео смотрит на папу, сжимает в кулак правую руку и бьет левой, а папа опять награждает его шлепком, на сей раз побольнее, – он все еще держит правую руку слишком низко.

И опять встает в позицию.