Он придет - Джонатан Келлерман

Проснулся в шесть утра, переполненный кипучей энергией. Подобного чувства я не испытывал уже больше пяти месяцев. Не скажу, чтобы охватывающее меня напряжение оказалось таким уж неприятным, поскольку на горизонте маячила совершенно конкретная цель, но к семи часам оно уже выросло настолько, что я рыскал по дому, как ягуар в поисках добычи.

В половине восьмого я решил, что уже достаточно поздно, и набрал номер Бониты Куинн. Она давно бодрствовала и вела себя так, будто ждала моего звонка.

– Доброе утро, доктор.

– Доброе. Я подумывал заскочить к вам и провести несколько часов с Мелоди.

– Почему бы и нет? Ей все равно нечего делать. Знаете, – она понизила голос, – по-моему, вы ей понравились. Вчера только и разговоров было, как вы вместе играли.

– Очень отрадно это слышать. Сегодня мы еще немного поиграем. Буду примерно через полчаса.

Когда я подъехал, Мелоди была полностью одета и готова к выходу. Мать нарядила ее в бледно-желтый сарафанчик, открывающий костлявые белые плечики и худенькие ручки, тоненькие, как прутики. Волосы были завязаны на затылке в конский хвостик, перехваченный желтой ленточкой. Она прижимала к груди крошечную лакированную сумочку. Я думал, что какое-то время мы проведем у нее в комнате, а потом отправимся куда-нибудь перекусить, но девочка явно приготовилась провести день вне дома.

– Привет, Мелоди!

Она отвела взгляд и принялась сосать большой палец.

– Ты сегодня просто замечательно выглядишь.

Мелоди робко улыбнулась.

– Вот думаю, не прокатиться ли нам в парк. Как ты на это смотришь?

– Хорошо. – Дрожащий голосок.

– Отлично.

Я заглянул в квартиру. Бонита яростно таскала за собой пылесос, словно тот был набит ее собственными грехами. На голове – голубая косынка, с губ свисает сигарета. Телевизор настроен на госпел-шоу, но картинку постоянно накрывал снег помех, а звуки религиозных песнопений заглушал рев пылесоса.

Я тронул ее за плечо. Она вздрогнула.

– Я забираю ее, хорошо? – проорал я поверх завываний адской машины.

– Да-да. – Когда Бонита говорила, сигарета прыгала в ее губах, словно форель на стремнине.

Я вернулся к Мелоди.

– Поехали.

Она пристроилась ко мне. Где-то на полпути к стоянке крошечные пальчики скользнули в мою руку.

* * *

После многочисленных поворотов на серпантинах и удачных объездов я выбрался на Оушн-авеню. Катил к югу, в сторону Санта-Моники, пока мы не добрались до парка, тянущегося по верху скалистого обрыва над Пасифик-Коуст-хайвей. Половина девятого утра. Небо чистое, с брошенной к горизонту пригоршней облачков – недостижимо далеких, как скрывающиеся посреди океана Гавайи. Место для парковки нашлось прямо на улице, напротив павильончика «Камеры-обскуры» и Рекреационного центра для пожилых граждан.

Даже в столь ранний час здесь было полно народу. Старики оккупировали скамейки и площадку для шаффлборда^[21]. Одни безостановочно болтали друг с другом или сами с собой; другие в молчаливом трансе таращились на бульвар. Длинноногие девушки в коротеньких откровенных топиках и атласных шортиках, прикрывающих от силы десятую долю их ягодичных областей, проносились мимо на роликах, превращая дорожки между пальмами в бесконечный парад загорелой плоти. Многие были в наушниках – несущиеся очертя голову инопланетянки с блаженным выражением на лощеных, по-калифорнийски безупречных лицах.

Японские туристы щелкали фотоаппаратами, толкая друг друга локтями, тыкая во все стороны пальцами и хохоча. Вдоль перил, отгораживающих осыпающийся обрыв от обширного открытого пространства за ним, околачивались потасканные бомжи. Они курили, зажав сигареты в кулак, и озирали мир с опасливым отвращением. Среди них я заметил на удивление много молодых людей – у всех такой вид, будто они только что выползли из какой-то глубокой, темной, давно истощившейся шахты.

Были здесь еще уткнувшиеся в книги студенты, растянувшиеся на траве парочки, маленькие мальчики, мечущиеся между деревьями, а несколько молчаливых встреч – сошлись-разошлись – подозрительно напоминали торговлю наркотиками.

Мы с Мелоди прогулялись вдоль наружного края парка, держась за руки и изредка перебрасываясь словами. Я предложил купить ей горячий крендель у уличного разносчика, но она сказала, что не голодна. Мне припомнилось, что потеря аппетита – еще один побочный эффект риталина. Может, она просто плотно позавтракала?

Мы подошли к мостику, ведущему на пирс.

– Когда-нибудь каталась на карусели? – спросил я.

– Один раз. Мы как-то ездили в школе на Волшебную гору^[22], на экскурсию. Я испугалась – очень быстро крутили, – но мне понравилось.

– Тогда пошли. – Я указал на пирс. – Вон она. Давай прокатимся.

По контрасту с парком пирс казался практически пустынным. Лишь кое-где сидели мужики с удочками, в основном старики – черные и азиаты, но на лицах у них был написан пессимизм, а ведра пусты. В старые доски уходящего в море пирса въелась засохшая рыбья чешуя, отчего на утреннем солнце они казались усыпанными праздничными блестками. Кое-где доски потрескались, и в трещинах под ногами проглядывала морская вода, лениво шлепающая о сваи и с недовольным шипением откатывающаяся обратно. В тени под настилом вода казалась зеленовато-черной. Крепко пахло креозотом и солью – выдержанный, первозданный аромат одиночества и времени, впустую уходящего в никуда.

Бильярдная, в которой я частенько пропадал, прогуливая школу, была давно закрыта. На ее месте возник зал игровых автоматов, и одинокий мексиканский юнец целеустремленно дергал джойстик на одном из аляповато раскрашенных роботов, который отзывался компьютерным бульканьем, блямканьем и звонками.