Клетка - Стеф Хувер

Пришла Ло. Совершенно нежданно. Обычно, зная, что она придет, я прячу с глаз долой некоторые вещи, например фото. А сегодня она застала меня врасплох.

– Боже! Ты до сих пор хранишь их? А почему я раньше не видела? – Сестра, едва касаясь пальцем рамки, скользнула по ней, словно боялась обжечься.

Ну разумеется, не видела! Потому что перед ее приходом я убирала их в нижний ящик комода, где хранятся мои вещи и куда Ло не залезет.

– Да? – Я постаралась придать своему лицу невинное выражение. – Разбирала чердак, еще с месяц назад, и нашла.

– Смотри, это мама с папой на море. Мы тогда не поехали. Ты свалилась со скарлатиной. Они подумали, что и я заражусь, и оставили нас с Нэнни. Помнишь?

Я задумалась. Помню ли… Пожалуй, очень смутно. Потому что в этот период рядом с нами Шона не было. И несмотря на мою болезнь, мы весело проводили время. Когда весело и хорошо – не запоминается. Мой психиатр посоветовал отыскать как раз такие воспоминания. Нанизать их на четки и перебирать-перебирать-перебирать, когда депрессия заливает волной сознание.

А Ло помнила.

– Я ужасно на них разобиделась. И злилась на тебя. Такое противное чувство: знать, что должен пожалеть, но злишься. Чтобы ты не догадалась, я придумывала разные игры. Мы бесились, как черти, и действовали Нэнни на нервы.

Я опешила. Вот так признание. Мне хотелось бы сказать что-то такое же колкое, чтобы сестра почувствовала, насколько ранила меня, но я не успела: Ло принялась разглядывать другую фотографию.

А мне и смотреть не надо было. Вот его я помню хорошо, этот летний день. Нам по одиннадцать. Приехали гости, целая толпа: бабушка, расставшаяся с Отто, но вновь вышедшая замуж, то ли за Мэйсона, то ли за Маркуса, тетя Джейн с дядей Альбертом, Шон, кривляки Бернадетта и Лиззи – племянницы тети Джейн, еще и коллеги отца.

Один из них увлекался фотографией. Он согнал нас на лужайку, расставил стулья и заставил улыбаться. Четырехлетний Патрик никак не хотел усаживаться и носился с нашим псом Багги, предшественником Черри, пока на него не прикрикнули. Нас с Ло для правильности композиции рассадили по разные стороны. К счастью для меня, Шон оказался далеко. На его колени усадили Патрика, и он полностью перекрыл кузена на снимке, подскочив в момент съемки. У левого плеча Шона поставили Ло. Бернадетту и Лиззи – обладательниц рыжих шевелюр – тоже разделили. Одна теперь зевала рядом со мной, другая болталась в первом ряду посередине. Взрослые так же расположились поодаль от своих жен и мужей. Бабуля в первом ряду, в позе престарелой фотомодели на отдыхе. Не знаю, чем руководствовался этот фотограф, но на фото мы все получились напряженными, пучеглазыми, с нарочитыми, будто приклеенными улыбками.

Во всяком случае, так мне всегда казалось.

– Ой, девчонки! Ты знаешь, что Лиззи сменила трех мужей, а потом ушла в монахини? А Бернадетта работает в школе. – Ло с интересом рассматривала всех. – Такие смешные! Посмотри, сплошная напыщенность и натянутые улыбки. Клянусь, никто не хотел фоткаться, кроме бабули. Уж она в любой ситуации привыкла быть на высоте!

Сестра захохотала. Но я уже чувствовала в ее смехе эти настораживающие нотки – скоро она сорвется.

– Патрик, малыш… Такой милый! Самое очаровательное дитя на свете! Сама непосредственность.

Вот и конец веселью.

– Это его последнее лето.

– Нет, Ло. Предпоследнее. – Я отобрала фотографию и положила ее на полку изображением вниз. – Время пить чай, а не собирать камни.

– Чай? – Сестра нахмурилась. – А у тебя есть что-нибудь покрепче? Виски… Глоточек… Просто помянуть всех. Маму… Папу… Бабулю… Патрика…

Она не ждала моего разрешения. Сама прошла к бару и отворила створку.

Ничего хорошего. Я и тут не подготовилась. Спиртное стояло – пей не хочу.