Звезда Cтриндберга - Ян Валентин

Утром Эрик Халл позвонил Дону. Он был явно в скверном настроении. Все это не так, сказал Халл, его оболгали, вся история с крестом – чистая правда.

Помимо креста, он нашел еще один документ, который не может прочитать. Так, может быть, Дон сумеет ему помочь?..

– Когда же вы приедете? – под конец спросил он.

Дон пробормотал что-то уклончивое и повесил трубку.

Но буквально через десять минут, повинуясь внезапному приступу жажды деятельности, он решил поехать, хотя бы ради того, чтобы положить конец этой тягомотине.

«Временно отсутствует», – написал Дон нечитабельным почерком на клочке бумаги и прилепил скотчем на дверь своего кабинета в Лундском университете. С ума можно сойти от этих студентов! А в самом низу, мелко, – номер отключенного мобильного телефона. Отключенного на тот случай, если кому-то, вопреки здравому смыслу, удастся расшифровать эти цифры.

Потом он сел в свой «рено», стоявший уже полгода без движения на парковке Института истории, сунул ключ в замок зажигания и без особой надежды повернул. Как ни странно, мотор завелся.

Отложив статью, Дон посмотрел в грязное окно – может быть, ему удастся вновь испытать радостное чувство от волшебного вида на Веттерн и Висингсё? Но нет, Анх занимал все его мысли, и переключиться он уже не мог.

Анх… крест с петлей, Crux ansata, изначальный крест, символ планеты Венера. Иероглиф, который можно расшифровать как «жизненная сила», «вода и воздух», «бессмертие», «соль мира». Все это, впрочем, только предположения, даже египтологи не могли сказать точно, каково значение Анха.

Одна из теорий – Анх символизирует женскую матку. Другая – это карта Египта. Вертикальная планка символизирует Нил, петля над поперечиной – дельту Нила. Еще одна группа ученых – очевидно, с более практическим направлением ума – утверждала, что Анх – не что иное, как сандаль…

С другой стороны, если верить розенкройцерам[18], Анх может открыть ученым врата Подземного мира. Но вот вопрос: кто сейчас всерьез воспринимает розенкройцеров?

Ответ: на удивление, многие. К сожалению. Во всяком случае, многие студенты на его семинарах по сравнительной мифологии. Но тех-то привлекают не только мистические теории розенкройцеров. Почему бы не Атлантида? Или летающие тарелки в Росуэлле? Или расплывчатые теории каббалы насчет десяти сефиротов, создавших мироздание? Или последний пример – шестичасовой семинар об исчезнувших цивилизациях в Лемурии и Агарте? Почему бы нет? Тут только начни!

После потрясшей его встречи с нацистами на Гальгамаркен Дон покинул Карлскруну. Вначале он жил у сестры. Та быстро поняла, что происходит с братом, и посоветовала ему заняться чем-то совершенно другим. Со временем он осознал, что пыльная кафедра в Лунде стала его спасением.

Бубе коллекционировала нацистские символы. Это было похоже на то, как дети расковыривают корочки на ссадинах. Для Дона занятия со студентами означали примерно то же самое: он хотел вскрыть рану и вылечить ее. В своих исследованиях он словно пытался вытащить на солнечный свет поселившихся в его душе демонов.

Введение в диссертацию Дон посвятил Генриху Луитпольду Гиммлеру и созданному им «Аненербе» – обществу по изучению интеллектуальной истории древности. Главному идеологу холокоста пришло в голову, что Германия без национальной идеи не сможет достичь уготованного ей величия. И он надумал эту национальную идею сочинить, а для этого надо было восстановить – или, вернее, возродить – германские мифы.

Дон проследил каждый отросточек, каждую паранойяльную идейку вплоть до жалкого конца: выдуманные древние руны, идиотское Копье Судьбы, утерянная арийская родина на краю земли, Ультима Туле. И наконец, сама свастика – символ Солнца и культа Митраса[19], который немецкие романтики безосновательно отнесли к арийской расе и еще более безосновательно – к германской.

С каждым разоблаченным мифом драконы детства пугали его все меньше. Нельзя сказать, чтобы он совсем избавился от детских страхов, но теперь он мог их хоть как-то контролировать. Все это смехотворно, почему он должен бояться? Оказалось, что даже Гитлер не особенно верил в эти теории. Дон помнил цитату наизусть, как, впрочем, и все цитаты – дословно.

Зачем нам показывать всему миру, что мы, немцы, не имеем древней истории? Неужели недостаточно, что, пока римляне строили огромные и красивые дома, наши предки все еще жили в землянках? Гиммлер теперь раскапывает эти землянки и прыгает от восторга, найдя черепок глиняного горшка или каменный топор. Единственное, что мы доказываем, – что мы кидали копья с каменными наконечниками и сидели на корточках у костров, в то время как Греция и Рим достигли вершин цивилизации.

Лучше бы нам помалкивать, а Гиммлер трещит без умолку – ему хочется привлечь внимание. Сегодняшние римляне обхохочутся, глядя на его находки.

В дальнейшем Дон проанализировал мифы о руне «зиг», волчьем крюке, солнечном кресте, эсэсовских кольцах с черепами. Он занимался обществом Туле, загадочной личностью Карла Марии Вилигута… и, наконец, легендой о «черном солнце», изображенном на хрустальной тарелке из нижнего ящика бабушкиного комода.

Под конец Дон доказал, что все нацистские символы либо выдуманы, либо использованы неправильно; все это был лишь грандиозный спектакль для зомбированных масс – люди получили уходящую в глубокую древность историю, оправдывающую новую национальную идею: уничтожить всех, кто на нас не похож.

После защиты диссертации, во многом избавившись от своих страхов, Дон продолжил работу. Он отошел от нацизма и занялся критическим анализом вообще всех символов и мифов. Но тут его подстерегала неожиданность.

Поначалу мало кто заметил, что кафедра истории ввела курс древних легенд и мифов. Но слухи понемногу распространялись, и на лекции Дона потоком хлынули одержимые символами и ритуалами психи – мало того что они занимались любимым делом, углубляясь в доисторический оккультизм, им еще за это платили стипендию! О том, что могут нафантазировать эти пропахшие таинственными курениями люди, если узнают про найденный в затопленной шахте ключ в Подземный мир, Дону и думать не хотелось.

Он зажмурился, покачал головой и встал, не отрывая глаз от пейзажа за окном.

Shaynkayt, красота…

Самое красивое – простота. Так что наверняка есть какая-нибудь простая разгадка, куда более будничная, чем на-придумывал себе этот ныряльщик.

Он толкнул стеклянную дверь и начал спускаться к стоянке по инвалидному пандусу. Облако-скумбрия уплыло на север, и весь простор, насколько хватало глаз, был залит абрикосовым светом закатного солнца.