Вернон Господи Литтл. Комедия XXI века в присутствии смерти - Ди Би Си Пьер

Дамы разглядывают конверт так, словно перед ними тело мертвого ребенка.

– Наверняка какая-нибудь из этих итальянских машин, «Ромео и Джульетта» или как они там называются, – говорит Джордж.

– Я понимаю, – говорит Бетти, – но какой смысл присылать брошюру Дорис?

– Милочка моя, на конверте не написано Дорис, на нем написано Леона. Вот только адрес – Дорис.

– А почему?

Джордж качает головой.

– Ну, наверное, Лони просто хочется, чтобы мы были в курсе, что у нее теперь – спортивная машина.

Бетти поджимает губы и фыркает.

– Я понимаю, но почему бы ей в таком случае просто не прийти, как обычно, или хотя бы позвонить? Может, и в самом деле поехала ставить себе имплантанты…

Джордж выдыхает облако дыма, а под конец – еще и аккуратное колечко, которое медленно возносится над стоящей посреди ковра коробкой из-под нового пылесоса.

– Слушай, Бетти, только мне-то мозги не пудри, хорошо? Ты прекрасно знаешь, что и почему.

– О боже ты мой. – Бетти корчит сердитую гримаску. – Но ведь это же ее пра-пра-прошлый муж, и к ней самой эта трагедия не имеет никакого отношения…

Джордж закатывает глаза.

– Я понимаю, я прекрасно тебя понимаю, но ведь непременно найдутся такие люди, которые начнут задаваться вопросом: видимо, что-то в этом браке было не так, если муж начал бегать за мальчиками, – согласись, что даже для Мэриона Кастетта это уж слишком, не говоря уже об этом придурошном мозгоклюве, с которым он связался. И, черт тебя возьми, Бетти, как ты меня достала с этим своим вечным «Я понимаю»!

– Я понимаю.

Джордж щелкает зубами. Потом они смотрят друг на друга, и от злости и бессилия их начинает разбирать смех.

– Девочки, привезли! – кричит с кухни матушка. – На самом деле, смежный!

Она пытается следить за тем, чтобы уголки рта у нее были скорбно опущены, в знак скорби по Лалли, но глаза выдают ее с головой. Моей старушке просто нравится носить траур. Наверное, это одна из ее главных потребностей. Бедный старый котенок. Согбенный горем.

В гостиной вопит Брэд, так что я поскорей проскальзываю в кухню, где на скамейке лежит кипа всякой массмедийнои бумаги и дюжина контрактов, которые все шлет и шлет мой агент. На самом верху – присланная по факсу обложка журнала «Тайм», который выйдет на следующей неделе. Заголовок гласит: «Стул – на вынос!» На фотографии – высохшие остатки моего говна, завернутые в Кастсттовы конспекты, лежат на лабораторном столике. На заднем плане стоит Абдини и держит в руках записку, которую Хесус оставил в берлоге Кастетту и Дурриксу, любовникам и интернет-антрепренерам. «Вы, суки, говрили, что это любовь» – гласит записка его корявым детским почерком, с ошибкой в слове «говорили». Я опускаю глаза. Хотя, с другой стороны, своей запиской он, сам того не желая, послужил исполнению самых заветных желаний Кастетта и Дуррикса. Теперь у них будет столько мальчиков, что они даже и мечтать об этом не смели: в тюрьме. Хотя что-то подсказывает мне, что давать они теперь будут значительно чаще, чем брать. А если брать – то не так, как привыкли. Ну и хрен бы с ними. Как сказал бы сам Кастетт: «Нищему выбирать не приходится».