Леденцовые туфельки - Джоанн Харрис

Разумеется, уже к большой перемене бутылки и след простыл. Вскоре Скотт с дружками как-то странно развеселились, а потом и совсем распоясались. Я же отправилась из школы домой, чувствуя себя почти счастливой, и завершила приготовления тем, что всем шести куколкам проткнула сердце длинной острой иглой, одновременно шепнув каждой на ухо кое-какие тайные слова.

Жасмин — Адам — Люк — Дэнни — Майкл — Скотт…

Разумеется, я не могла знать, что они не просто сами выпьют эту водку, а выльют ее в чашу с фруктовым пуншем, приготовленным для дискотеки, желая сделать его позабористей, и тем самым значительно расширят круг «осчастливленных» моей замечательной тинктурой. На такую удачу я даже и не рассчитывала.

Воздействие пунша, как я слышала, было просто потрясающим. Он вызвал непрекращающуюся рвоту, галлюцинации, кишечные и желудочные колики, паралич, отказ почек и недержание мочи у сорока с лишним моих соучеников, включая, разумеется, и шестерых главных преступников.

Между прочим, могло быть и хуже. К счастью, никто не умер. Во всяком случае, сразу. Но отравление такого масштаба не могло пройти незамеченным. Полиция организовала расследование, кое-кто проговорился, и в конце концов они во всем признались. Но обвиняли в случившемся и меня, и друг друга — причем каждый пытался свалить вину на других, а себя оправдать. Они рассказали, что действительно сунули подожженную ракету в щель нашего почтового ящика, а потом украли у меня из портфеля бутылку водки и сдобрили этой водкой пунш — но дружно твердили, что даже не догадывались, что за водка в этой бутылке.

Естественно, после этого полиция заявилась к нам. Необычайный интерес у них вызвали запасы трав, имевшиеся у моей матери; потом они весьма дотошно допросили меня — разумеется, безуспешно. В шестнадцать лет я прекрасно умела молчать и молчала, как стена, и ничто — ни кнут, ни пряник — не могло заставить меня изменить свои показания.

Да, у меня в портфеле действительно была бутылка водки, сказала я. Я сама ее купила — хоть и против своего желания — по настойчивой просьбе Скотта Маккензи. У Скотта были большие планы, связанные с дискотекой; он предложил принести и кое-что еще, чтобы (как он выразился) немного оживить вечеринку. Я догадалась, что он имеет в виду наркотики и алкоголь, а потому решила на вечер вообще не ходить: у меня планы Скотта ни малейшего энтузиазма не вызывали.

Я, конечно, понимала, что поступаю неправильно, призналась я; мне следовало раньше все рассказать, но я боялась. После той истории с ракетой и пожаром я все время боялась, что они устроят еще какую-нибудь гадость, а потому уступила и согласилась купить им эту бутылку.

Но видимо, что-то у них пошло наперекосяк. Вообще-то Скотт не слишком разбирается в наркотиках, сказала я, и, наверное, просто переборщил с дозой. Я рыдала крокодиловыми слезами, излагая все это офицеру полиции; потом честно выслушала его лекцию, изобразила радость по случаю того, что избегла наказания, и пообещала никогда больше не участвовать ни в чем подобном.

Это был отличный спектакль, и он полностью убедил полицейских. Зато моя мать по-прежнему сильно сомневалась в моей невиновности. А уж когда она обнаружила деревянных куколок, то от сомнений у нее не осталось и следа; уж она-то прекрасно знала свойства тех веществ, которыми торговала, и сразу догадалась, чьих рук это дело.

Я, разумеется, все отрицала. А она, разумеется, мне не верила.

«Люди же умереть могли!» — все повторяла она. Можно подумать, я этого вовсе и не хотела! Да после того, что они сделали, мне было абсолютно наплевать, умрут они или выживут! Тогда мать заговорила уже о том, что самой ей со мной не справиться, ей необходима помощь — возможно, подросткового психолога, — чтобы я научилась всегда советоваться со взрослыми, и как-то управлять своим гневом, и так далее…

— Мне вообще не следовало брать тебя в прошлом году в Мехико! — заявила она. — Ведь до этого все у тебя шло хорошо — ты была такой послушной, милой девочкой…

Вот придурочная, думала я. Глупая курица! Верит каждому встречному на слово, а теперь ей еще и в голову втемяшилось, будто ее «послушная, милая девочка», которую она «зря взяла с собой» в Мехико на Día de los Muertos, попала под влияние некоей злой силы, которая и изменила ее до неузнаваемости, сделав способной совершать любые самые ужасные поступки.

— Это все та черная пиньята, — кудахтала она. — Что же там было внутри? Что?

И тут у нее началась самая настоящая истерика, и я почти перестала ее понимать.

Я эту черную пиньяту и не помнила вовсе — это было так давно, а кроме того, во время карнавала там было столько разных пиньят! Да и что там могло быть внутри? Ну, сласти, наверное, какие-то, всякие мелкие игрушки, амулетики, черепа из сахара — все то, что обычно и кладут в пиньяту, празднуя День мертвых.

Нельзя же предполагать, что там могло быть нечто иное — что какой-нибудь дух или бог (может, даже сама Санта Муэрте, старая жадная Миктекасиуатль, владычица подземного мира) проник в меня во время этой мексиканской поездки?..

И я сказала матери: если кому-то и нужна помощь психолога, так это тем, кто выдумал все эти сказки! Но она настаивала на своем; она даже осмелилась заявить, что у меня «неустойчивая психика», и все цитировала кредо своей дельфиньей секты, а под конец сказала, что если я не признаюсь честно в том, что сотворила, то выбора у нее не останется…

Это в итоге все и решило. В ту же ночь я собрала кое-какие вещи и отправилась в путь, чтобы уже никогда не вернуться назад. С собой я прихватила два паспорта, материн и свой, немного одежды, небольшую сумму наличными, а также кредитные карточки матери, ее чековую книжку и ключи от магазина. Можете назвать меня сентиментальной, но я также взяла на память ее сережку — крошечные серебряные туфельки — и прицепила к своему браслету в качестве амулета. С тех пор там прибавилось немало всяких висюлек. Каждая из них — это своего рода трофей, свидетельство того, сколько жизней уже собрано в моей коллекции и сколькими из них я воспользовалась, желая обогатить свою собственную жизнь. Но началось это действительно так. С одной-единственной пары крошечных серебряных туфелек.

Собравшись, я тихонько спустилась вниз, запалила парочку шутих, купленных заранее, и бросила их за ящики с книгами, а сама осторожно выбралась наружу.

Я ни разу не оглянулась. Да и зачем? Мать всегда спала как убитая, а кроме того, изрядная доза валерианы и дикого лука, которую я предусмотрительно подлила ей в чай, могла бы, наверное, успокоить и самого беспокойного из тех, кто страдает бессонницей. Сперва подозрение падет, разумеется, на Скотта и его приятелей — их будут считать виновниками поджога по крайней мере до тех пор, пока не подтвердится, что я исчезла из города, — но к этому времени я наверняка буду уже далеко за морями.

Рассказывая Анук эту историю, я, разумеется, многое смягчила; опустила, например, подробности, связанные с началом моей коллекции амулетов, с черной пиньятой и с устроенным мною огненным прощанием с родным домом. В целом картинка получилась довольно трогательная: я предстала в образе одинокой девочки, которую никто не понимал, у которой не было друзей и она была вынуждена скитаться по улицам Парижа, мучимая угрызениями совести и целые ночи проводя без сна. Я сказала ей, что выжила только за счет магии и собственной сообразительности.