Леденцовые туфельки - Джоанн Харрис

18 декабря, вторник

Сегодня прямо с утра первым делом явился Тьерри и снова спрашивал о Ру. Он, похоже, думает, что эта гнусная затея с дискредитацией Ру способна изменить наши с ним отношения, способна восстановить мое доверие к нему.

Но все, разумеется, далеко не так просто. Я пыталась объяснить ему, что дело вовсе не в Ру. Но Тьерри ничем не прошибешь. Во-первых, у него в полиции есть друзья, а во-вторых, он, воспользовавшись собственным влиянием, уже вызвал к этому липовому делу о мошенничестве куда больший интерес, чем оно заслуживает. Однако Ру действительно исчез, как, впрочем, он это и всегда делал — ушел в гору, как тот крысолов из Гаммельна.

Уходя, Тьерри швырнул мне еще одну, последнюю, ядовитую информацию, которую, я думаю, получил от своего дружка из жандармерии…

— Между прочим, счет, с помощью которого этот тип обналичивал чеки, выписан на женское имя! — И Тьерри хитро и победоносно мне улыбнулся. — Похоже, твой дружок действует не в одиночку.

Сегодня я снова надела свое красное платье. Я понимаю, меня не привыкли в нем видеть каждый день, но гадкий разговор с Тьерри, исчезновение Ру и пасмурная погода — все небо по-прежнему затянуто тучами, и кажется, что вот-вот пойдет снег, — вызвали у меня страстное желание хотя бы прикоснуться к чему-то яркому.

И то ли красное платье помогло, то ли я каким-то немыслимым образом почуяла в этом ветре некий заветный след, но, несмотря на всю мою тревогу, несмотря ни на что — ни на гнусные сообщения Тьерри, ни на душевную боль при любой мысли о Ру, ни на мои бессонные ночи и страхи, — я обнаружила, что напеваю за работой.

Такое ощущение, что перевернута очередная страница моей жизни. И я впервые за несколько лет почувствовала себя свободной — от Тьерри и даже от Ру. Свободной жить, как я хочу, и быть тем, кем я хочу, — впрочем, я и сама не знаю, кем я хочу быть.

Зози на это утро взяла выходной. Я впервые за несколько недель осталась дома одна, если не считать Розетт, конечно, которая была полностью поглощена своей коробкой с пуговицами и альбомом для рисования. Я почти позабыла, что значит стоять за прилавком в переполненной кондитерской, разговаривать с покупателями, выяснять, что они любят больше всего…

Я была, пожалуй, даже несколько ошеломлена тем, что у нас теперь столько постоянных клиентов. Я, разумеется, знала, работая на кухне, сколько человек к нам приходит, кто что покупает, но как-то не отдавала себе отчета в том, что этих людей теперь так много. Зашла мадам Люзерон, хотя это вовсе и не ее день. Затем забежали Жан-Луи и Пополь — их влечет сюда возможность посидеть в тепле и набросать несколько портретов, а также явное пристрастие к моему кофейно-шоколадному слоеному торту. Затем Нико — он теперь сидит на диете, которая, впрочем, допускает поедание миндального печенья в огромных количествах, и Алиса: она принесла нам букет падуба и, как всегда, попросила коробочку своей любимой шоколадной помадки. Заходила даже мадам Пино, спрашивала, где Зози…

Правда, об этом спрашивала не только она. Этим интересовались все наши постоянные покупатели. А Лоран Пансон — он явился при полном параде, вычищенный и сияющий, и приветствовал меня изысканным поклоном — и вовсе сник, увидев за прилавком не Зози, а меня; и мне показалось, что его сбило с толку именно мое красное платье.

— Я слышал, у вас будет праздник, — сказал он.

Я улыбнулась.

— Да, маленькое торжество. В канун Рождества.

Он одарил меня своей улыбкой престарелого фавна, которой обычно пользуется в присутствии Зози. От нее мне известно, что Лоран одинок — ни семьи, ни детей; это особенно грустно в канун Рождества. Я не очень люблю этого человека, но все же невольно его пожалела, заметив, какой у него на сорочке обтрепанный, желтоватый от стирки воротничок и как он улыбается — точно голодный пес.

— И вы, конечно, тоже приходите, мы будем очень рады, — тут же сказала я. — Но если у вас иные планы…

Он слегка нахмурился, делая вид, что пытается припомнить, как именно расписаны его «невероятно загруженные» предрождественские дни.

— Что ж, я, возможно, и зайду, если сумею, — сказал он. — Дел, конечно, полно, однако…

Я прикрылась рукой, чтобы он не заметил моей улыбки. Лоран — такой человек, которому необходимо чувствовать, что он, принимая ваше приглашение, делает вам огромное одолжение.

— Будем очень рады вас видеть, месье Пансон, — повторила я.

Он пожал плечами и великодушно согласился:

— Ну, если вы так настаиваете…

Я улыбнулась.

— Вот и чудесно.

— Осмелюсь заметить, вам это платье очень идет, мадам Шарбонно.

— Называйте меня просто Янна.

Он снова поклонился. И я почувствовала запах пота и масла для волос. Мелькнула мысль: неужели Зози каждый день вот так любезничает со всеми, пока я вожусь на кухне с шоколадом? Неужели именно поэтому у нас так много покупателей?

Какая-то дама в изумрудном пальто покупала подарки на Рождество. Ее любимые сласти — карамельные завитушки, и я без колебания так ей и сказала, прибавив, что ее мужу непременно понравятся мои абрикосовые сердечки, а дочка будет в восторге от шоколадок с перцем чили в золоченых обертках…

Что это со мной? Что вдруг так переменилось?

Я, похоже, охвачена новым ощущением беспечности, надежды, уверенности. Я как будто совсем уже и не я, а некто куда более близкий к Вианн Роше, к той женщине, которую некогда занесло в Ланскне на хвосте карнавального ветра…

Снаружи ветра почти не слышно, и колокольчики над дверью молчат, и небеса низкие, темные, полные невыпавшего снега. Неестественно теплая погода, стоявшая всю неделю, сменилась заморозками, и дыхание застывает в холодном воздухе пышными перьями, а прохожие, пересекающие площадь, напоминают расплывчатые серые колонны. На углу музыкант играет на саксофоне «Petite Fleur», и саксофон поет тягучим, почти человеческим голосом.

А я думаю: «Ему же, наверное, холодно».

Странная мысль для Янны Шарбонно. Для настоящих парижан подобные мысли непозволительны. Здесь, в этом городе, слишком много бедных людей, бездомных людей, старых людей, и все они в своих одежках похожи на свертки из Армии спасения, разложенные у дверей магазинов и в глухих переулках. Всем им холодно; все они хотят есть. Настоящим парижанам нет до них дела. А я действительно хочу стать настоящей парижанкой…