День, когда мы были счастливы - Джорджия Хантер

Тюрьма Монтелюпих, Краков, оккупированная Германией Польша

20 января 1945 года

Переливающийся всеми цветами радуги луч света проникает в камеру сквозь малюсенькое зарешеченное окошко в трех метрах над головой, освещая квадрат бетона на противоположной стене. По его положению Халина понимает, что день подходит к концу. Скоро стемнеет. Она закрывает глаза, веки тяжелые от изнеможения. Прошлой ночью она совсем не спала. Сначала она винила во всем холод. Ее одеяло ветхое, а соломенный тюфяк совсем не защищает от леденящего январского холода, идущего от пола. Но даже по стандартам Монтелюпиха ночь была беспокойной. Кажется, каждые несколько минут ее будили пронзительные крики в камере этажом выше или чьи-то рыдания дальше по коридору. Страдания удушают; кажется, что они поглотят ее в любую секунду.

Число сокамерниц Халины сократилось с тридцати двух до двенадцати. Группу тех, в ком признали евреек, забрали несколько месяцев назад. Другие появлялись и исчезали каждый час. На прошлой неделе привели женщину, обвиняемую в шпионаже в пользу Армии Крайовой. Через два дня ее выволокли из камеры до рассвета, а когда солнце начало вставать, Халина услышала вопль, а затем треск выстрелов – женщина так и не вернулась.

Свернувшись на боку, зажав ладони между коленей, она балансирует на грани сна, иногда улавливая шепот двух сокамерниц на соседних тюфяках.

– Что-то происходит, – говорит одна из них. – Они ведут себя странно.

– Да, – соглашается вторая. – К чему бы это?

Халина тоже заметила перемены. Немцы ведут себя по-другому. Некоторые, как Бетц, испарились, что для нее подарок судьбы – ее уже несколько недель не вызывали на допрос. Охранники, которые теперь подходят к двери забрать заключенную или выдать оловянную миску с водянистым супом, в те короткие мгновения, что она их видит, выглядят спешащими. Рассеянными. Даже нервничающими. Ее сокамерницы правы. Что-то происходит. Ходят слухи, что немцы проигрывают войну. Что Красная армия входит в Варшаву. Могут слухи оказаться правдой? Халина постоянно думает о скрывающихся родителях, об Адаме, Миле, Якове и Белле, которые, предположительно, до сих пор в Варшаве. О Франке и ее семье. Получилось ли у Адама отыскать их? Неужели Варшаву скоро освободят? Будет ли Краков следующим?

Открывается дверь.

– Бжоза!

Халина вздрагивает. Она садится, затем медленно встает, все тело затекло, и идет через камеру.

От немца у двери разит несвежим алкоголем. Он крепко сжимает ее локоть, пока они идут по коридору, но вместо поворота направо, к допросной, он толкает дверь на лестницу – ту самую лестницу, по которой она спустилась почти четыре месяца назад, в октябре, когда ее впервые вели в утробу женской части Монтелюпих.

– Herauf, – приказывает немец, отпустив ее локоть. Наверх.

Халина хватается за металлические перила, крепко сжимая их с каждым шагом из-за страха, что ноги ее не удержат. На верхней площадке ее проводят в другую дверь, а затем по длинному коридору в кабинет, на непрозрачной стеклянной двери которого черными буквами написано «Hahn». За столом сидит мужчина – герр Хан, предполагает Халина, – в форме полиции безопасности с двойной молнией на петлицах. Он кивает, и в ту же секунду дрожащую Халину оставляют в дверях одну.