День, когда мы были счастливы - Джорджия Хантер

Река Буг, граница между немецкой и советской частями Польши

январь 1941 года

Халина поднимает подол шерстяного пальто и тыкает палку в воду, продвигаясь к противоположному берегу Буга. Студеная вода струится вокруг колен и тянет брюки вниз. Остановившись, Халина смотрит через плечо. Полночь миновала, но луна, полная и круглая, как шарлотка, все равно что прожектор на безоблачном небе: Халина прекрасно видит свою кузину Франку.

– Ты уверена, что в порядке? – спрашивает она, дрожа.

Веснушчатое лицо Франки напряженно сосредоточено. Она идет медленно, вытянув одну руку для равновесия, на второй висит плетеная корзинка, которую она крепко прижимает к боку.

– Я в порядке.

Халина предложила понести корзинку, но Франка упорствовала.

– Ты иди впереди, – сказала она, – проверяй ямы.

Халину волнует не столько сама корзина, сколько деньги внутри. Они завернули свои пятьдесят злотых в полосу пропитанного воском холста и просунули сверток в маленькую дырочку под обивку корзины, надеясь, что там они будут сохраннее и незаметнее в случае обыска. Наклонившись навстречу течению, Халина думает о том, какой малостью были пятьдесят злотых до войны. Новый шелковый шарф. Вечер в Большом театре в Варшаве. Теперь это продукты на неделю, билет на поезд, путь из тюрьмы. Теперь это надежда на спасение. Халина с силой вжимает палку в речное дно и делает следующий осторожный шаг, бело-голубое отражение луны танцует на волнах вокруг нее.

В своих письмах Адам убеждает, что во Львове ей будет лучше, что жизнь при Советах и близко не так плоха, как жизнь в Радоме под немцами, судя по ее описаниям. Халина знала, что он прав. Она терпеть не могла тесную маленькую квартирку в Старом городе, где Мила с Фелицией спали в одной спальне, ее родители – в другой, а сама она – на слишком маленькой кушетке в гостиной. Ее раздражало, что там не было холодильника и часто отключали воду на несколько дней. Они постоянно наступали друг на друга. И, что еще хуже, вермахт начал огораживать веревками соседние кварталы. Еще ничего не объявляли, но они строили гетто. Тюрьму. Скоро городских евреев полностью изолируют от неевреев. Если верить Исааку, другу, который служил в еврейской полиции, то же самое уже сделали в Люблине, Кракове и Лодзи. Евреям Радома еще разрешалось входить и выходить из Старого города, но все знали, что только вопрос времени, когда веревки заменят стенами и район будет заперт.

«Приезжай во Львов, и мы начнем все сначала, – писал Адам. – Белла нашла способ. Ты тоже сможешь. А потом мы заберем твоих родителей и Милу».

Начнем сначала. Звучало многообещающе, даже романтично, несмотря на обстоятельства. Теперь Халина была твердо уверена, что они с Адамом скоро поженятся. Однако она также знала, что совесть не позволит ей бросить родителей и сестру в Радоме, какими бы ужасными ни были условия жизни.

Неделями Халина говорила себе, что о Львове не может быть и речи. Но все изменилось, когда она получила письмо от Адама, в котором он просил ее встретиться с его товарищем на ступенях мавзолея Чаховского в определенное время в определенный день. С трепещущим сердцем она пошла на встречу и там узнала, что Адам завербовался в подполье.

– Он уже заработал репутацию лучшего подделывателя во Львове, – сказал его товарищ; он не назвал своего имени, а Халина не спрашивала. – Он хотел, чтобы вы знали, и просил, чтобы вы приехали во Львов. Думаю, есть смысл поехать, – добавил он, прежде чем исчезнуть на Костельной улице.

Должно быть, это те «новости», о которых упоминал Адам и которыми, конечно, не мог поделиться в письме. Халину это не удивило. Адам был самым скрупулезным человеком, которого она знала. «Безукоризненно», помнится, подумала она, когда он впервые показал ей один из своих архитектурных чертежей – вестибюль железнодорожного вокзала. Его линии были четкими и современными, эстетика идеальной практичности.

– Я стараюсь проектировать «без обмана», – сказал он, цитируя знаменитого модерниста и своего идола, Вальтера Гропиуса.