Путешествие в Закудыкино - Аякко Стамм

Курский вокзал встретил Женю как всегда шумом и суетой. Вокруг сновали приезжие, отъезжие, проезжие и просто прохожие. Они густо и плотно оккупировали всё внутренне пространство вокзала, прочно обосновались везде, где можно было присесть, а то и прилечь, забили натруженным телами подступы к кассам, выстроившись в огромные нескончаемые очереди. Могло показаться, что они на вовсе обосновались тут, если бы бездушный, мёртвый голос железной тётеньки из репродуктора время от времени не выдёргивал из их нестройных рядов основательные порции измученного курортным сезоном человеческого мяса. Впрочем, ощутимые пробелы в их жёсткой популяции немедленно пополнялись новыми добровольцами, искренне преданными ни с чем не сравнимому, такому долгожданному и вожделенному проклятому летнему отдыху вдали от дома. Женя не стал пополнять собой их перелётную стаю, а, пройдя в зал пригородного сообщения, купил билет на электричку и вышел на перрон.

Поезд ещё не подали на посадку, но платформа быстро наполнялась вынужденными сторонниками гораздо менее продолжительного, но не менее необходимого ночного отдыха подальше от места работы и от загаженной автомобильными выхлопами и представителями вертикальной власти Москвы. Подумать только, а ведь ещё недавно эти представители были тоже людьми и тоже ездили на электричках. И воздух был чище, и сама Москва не так уродлива, и жить в ней тогда ещё получалось. Однако не будем о мерзком. Не тронь, как говорится, пока не воняет. Но справедливости ради всё же отметим, что воняет оно всегда, хотя его уже много лет как никто не трогает. И сколько ещё не тронет? Может поэтому и воняет, опровергая пословицу?

Женю не особенно волновала сейчас наполняемость перрона соотечественниками, он наблюдал за медленно приближающейся головой электрички с огромным горящим глазом во лбу и думал только о том, чтобы поездка в ней не затянулась также надолго, как и давешняя в метро. Его измученной душе сейчас хотелось только одного – оказаться поскорее дома под защитой родных стен и постараться как можно быстрее забыть обо всём что случилось. Но это был только порыв, стон уставшей, истерзанной души, в то время как разум упрямо настаивал на неизбежности продолжения пьесы до тех пор, пока не будет сыгран самый последний акт. Причём по мере развития сюжета ему, Евгению Резову, отводится в этом действии всё более и более значительная роль – от простого статиста в начале, до главного героя в финале. Какие сцены ещё ожидают его в дальнейшем, он пока не знал, но чувствовал, что спираль событий всё более неотвратимо сужается вокруг его личности.

– Молодой человек, простите, вы не могли бы мне помочь, если не затруднит …

Женя вздрогнул от неожиданности, с какой в непосредственной близости от него прозвучал показавшийся знакомым голос. Лёгким холодком обдало сердце, будто через внезапно образовавшуюся щёлочку в груди внутрь дунул шальной, прохладный сквозняк. Дунул и тут же отпустил, прикрыв за собой щёлочку. Потому что, оглянувшись на голос, Резов увидел самого обыкновенного, вовсе незнакомого и ничем особенным не примечательного старика в инвалидной коляске, просительно взирающего на него. И всё-таки нечто привлекающее внимание в нём было. По крайней мере, внушительных размеров блок орденских планок в полгруди и напоминающая что-то из недавнего прошлого ермолка на голове задержали на себе взгляд Жени.

– Не могли бы вы завезти меня в вагон, если, конечно, не трудно? А то боюсь мне самому не справиться с этим вопросом, – уточнил свою просьбу старик и улыбнулся.

– Да, конечно, я помогу вам, – поспешил согласиться Женя, как бы извиняясь, что не откликнулся на просьбу сразу.

– Спасибо, молодой человек, огромное спасибо и … извините за беспокойство …

– Что вы, что вы, мне вовсе не трудно. Напротив, я рад вам помочь.