Путешествие в Закудыкино - Аякко Стамм

– А я тебе так скажу, солдатик, новый год ужо наступил, старый бесследно канул в историю, унося с собою всё, что было в ём и хорошего, и плохого. Сочельник ноне. Рождество грядёть, а с ним и чудеса всяки-разны. Вот! Кхе-кхе!

Старик пустил скрипучий смешок в бороду, подтолкнул легонько плечом в плечо своего немого собеседника и, проговорив сквозь смешок своё: «Эх, ёк-мотылёк, пять тебе за это!», звучно ударил в ладоши и принялся яростно растирать ими нечто несуществующее, одному ему известное.

– Эх, солдатик! Ты глянь к, како Рождество подходить! Снегу-то скока навалило, тепло теперя землице-то будет. А в тепле оно, знай, Любовь рождатся! Семя, како с прошлого году-то захоронено, в тепле да в любви по весне прорастёт, да много всяк красоты с собою принесёт! Во как! Я так тебе скажу, солдатик, всяк своё семя в тепле да в любви сберечь должОн, кто как умеет, кого каким талантом Бог наградил. Пахарь, землицу свою облагораживая; строитель, камни как-нито подбирая да подгоняя дружка к дружке, как лебедя к лебёдушке; воин, оберегая землю, как матерь, как жёнушку чижёлую, семя в ёй храня; писатель, буковки, стал быть, в слова складывая, а слова-то те любовно в строчечки сплетая и переплетая, будто ковёр узорчатый. Тогда и чудо, которое с Рождеством рука об руку, что твой павлин с павушкой шествует, вдыхнёт жизнь-то в семя то, а по весне сам гляди, чё будет.

Веки медленно разомкнулись, приподнялись, и открылись вдруг глаза живые, вовсе не стеклянные, полным-полнёхонькие мысли, любви, веры и надежды. Человек шевельнулся, сначала тяжко так, будто нечеловеческим усилием преодолевая железные объятия смерти, затем всё более и более увереннее, жизненнее. Снежинки, запорошившие его лицо, постепенно растаяли, обратившись в крупные капельки, среди которых потерялись, как-то совсем растворились слёзы.

– Кто ты? – проговорили оттаявшие уста, обращаясь к старику, а глаза, живые, умные глаза уже внимательно изучали изборождённое глубокими морщинами лицо, наполовину спрятанное в густой седой бороде, и добрый, весёлый, с мягким отеческим прищуром взгляд.

– Кхе-кхе! Кто? А Дед Мороз, кто ж ещё! Только не новогодний, а Рождественский.

Старик встал со скамейки, потёр, кряхтя, ещё раз ладонь о ладонь, потоптался на месте, как бы решаясь на что-то, чего, с одной стороны, вроде бы, не следовало делать, а с другой, совсем не помешало бы сейчас.

– Эх, солдатик, ёк-мотылёк! Ну, давай что ли по единой из твоей пузатой, да пора мне.

Человек нагнулся, обхватил плохо ещё слушающимися пальцами горлышко бутылки и, оторвав её от мёрзлой поверхности земли, протянул старику. Тот, как фокусник достал откуда-то из рукава два хрустальных фужера, и, приняв из рук «солдатика» бутылку, наполнил последние.

– Эх! Ёк-мотылёк, пять тебе за это! – оценил коньяк старик, когда холодная от долгого стояния на морозе, но вместе с тем обжигающая и оживляющая внутренности жидкость провалилась в недавно ещё замерзающий организм человека. – Ну, недосуг мне тут с тобой, солдатик, дела.

Старик прокряхтел ещё что-то в усы и, скрипя валенками по свежевыпавшему снегу, поковылял за скамейку, к большой, пушистой ели.

– Да, с Рождеством тебя, солдатик! И не забудь, чудеса впереди!

Человек проводил взглядом чудного старика, встал со скамейки и, повернувшись вслед скрывшемуся за елью, хотел, было, крикнуть вдогонку ответное поздравление, но неожиданный шум хлопающих воздух крыльев над головой отвлёк его. Он инстинктивно поднял глаза кверху и увидел быстро удаляющуюся в бездонную черноту ночного неба большую белую птицу, через мгновение обратившуюся в яркую «Вифлеемскую» звёздочку.

* * *

Вот и написан роман. Поставлена точка. Не хотелось бы точку. Если бы многоточие…

Я сижу в жарко натопленной комнате за своим рабочим столом и любуюсь, как чёрненькие солдатики буковок, выстроившись в стройные шеренги строк, причудливо сплетаются в загадочный узор повествования. Зачем он, этот узор? Для чего? Или для кого? Кто найдёт его? А кто пройдёт мимо? Для кого он станет понятным и близким? А для кого пустым и не заслуживающим внимания? Этого я ещё не знаю. В эту праздничную ночь я предназначенное мне сделал. Остаётся отдать своё дитя провидению, доверить повсеместно сопровождающему Рождество чуду и ждать. Ждать терпеливо и доверчиво, когда тот, кому предназначены эти строки, каким-то невообразимым, волшебным образом, несмотря на всю естественную для праздника суету и занятость захочет отыскать, и главное, отыщет их среди массы информации, как литературной, окололитературной, так и вовсе нелитературной, живущей своей обособленной, самодостаточной жизнью внутри всемирной паутины. А, отыскав, остановится, остановившись, поймёт, поняв, примет, как своё, только ему теперь принадлежащее чудо. То самое Рождественское чудо, которое не дало мне замёрзнуть под снегом, засыпавшим городской парк, которое вернуло к жизни и помогло дать жизнь новому. Это новое я с лёгким сердцем отпускаю сейчас в свободный путь на поиски другого такого же сердца.

Я нажимаю клавишу на моём ноутбуке. Лети, большая белая птица, да поможет тебе Бог.

06 января 2011 г.