Истощение времени, или Сведения об участии кота Тимофея в государственном перевороте. Соленый арбуз - Владимир Орлов

Воздух забит тысячами передач, взволнованными и серьезными сообщениями, в мире напряженная обстановка, но ничего не стоит настроить приемник так, чтобы он выдавал спокойные объявления «Абакангорсправки» или радужные вальсы Штрауса. Разговор с Николаем шел вовсе не на той волне, о которой сто раз думал Букварь, и он был не в состоянии покрутить ручку настройки, болтал всякую ерунду и даже улыбался, загипнотизированный улыбкой Николая.

– Он пробил с двух метров, понимаешь, – сказал Николай, – и они сделали аут.

– А мы ничего. Мы у минусинцев выиграли. Четыре – один.

– Виталий забил?

– Виталий вообще не явился на игру.

– Он может.

– Первый раз, что ли!

– А у нас в Аскизе хороший клуб. Картины висят стоящие. Иногда артисты из Абакана приезжают.

– У нас только кино…

– Работа у меня интересная. Очень сложная, но мне здорово нравится. Устаем, правда…

– Ты снова бригадир?

– Ага, – кивнул Николай. – Мы сейчас за звание решили бороться… Начальник сказал, у вас все данные… И проценты и кодекс…

– Мы тоже начали… За звание… Нас тут недавно хвалили на собрании… Меня и Спиркина… И Зойку и Ольгу… – Букварь вдруг осекся, словно бы он нечаянно употребил запрещенное слово, и все же повторил: – Ольгу…

Имя это переключило волну, и исчезли вальсы Штрауса, объявления «Абакангорсправки»: на этой волне передавали теперь самую суть.

– Как Ольга? – спросил Николай.

– Все так же, – глухо сказал Букварь.

– Ольга не изменится…

– Она повзрослела…

– Ольга всегда будет ребенком… Я дурак… Я не понял этого сразу. Думал, что она тоже играет… Не надо было с ней… Она не такая, как все…

– Все такие, – нахмурился Букварь.

– Ты злишься на меня, потому что любишь Ольгу? Думаешь, я не видел? Ты всегда пытался скрыть это. Даже от самого себя.

– Очень все наблюдательные! – сказал Букварь. – Все с биноклями.

– Ладно, Букварь, ты уж не злись. – Рука Николая дружелюбно похлопала Букваря по плечу.

– Брось! – сказал Букварь. – Лучше расскажи, как ты можешь за звание… Какой же смысл! Ты ведь и тогда струсил, когда Кешка, ты сбежал…

– Чего я струсил?

– Сам знаешь чего! Боялся, что у тебя начнется беспокойная жизнь! Что тебе испортят биографию!.. Мало ли чего ты боялся…

– Знаешь, Букварь, я человек тихий. Я не люблю всяких этих нервотрепок… Не люблю болтать, не умею… Вон Мишку Тихонова с бригадиров сняли из-за ерунды, из-за сплетен… И мне бы, чуть что, припомнили!.. И Ольгу, и Бульдозера, и Кешку…

– При чем тут Кешка?..

– Даже если и ни при чем… А в Аскизе я человек новый… Бригадиром сразу сделали, дали спокойно работать…

– Ты говоришь чушь!

– Главное – это работать. Работать так, чтобы руки звенели, а все остальное… Надо идти и идти, не влезать в волынки, а если споткнешься, лучше, чтоб этого никто не видел… Кому это приятно!

– Может, я тебя придумал вначале?..

– Ты еще ребенок, Букварь…

– А я и не хочу быть таким взрослым, как ты…

– Ну, тогда…

На левой щеке Николая снова начала разгораться улыбка, и снова она захватила все лицо, засияла, засверкала, словно говорила: «Брось ты, Букварь. Брось думать обо всей этой ерунде. Да, кое-что было. Но разве ты не чувствуешь, какой я обаятельный, смелый и добрый парень, как со мной хорошо! Разве ты не видишь этого? А все остальное ерунда! Ну улыбнись, Букварь, нажми клавишу и настройся на другую волну…»

Букварь стоял насупившийся, старался перебороть гипноз этой улыбки и думал о том, что сейчас он ударит Николая. Он не представлял себе разговора с Николаем без этого удара. Но теперь, когда рука его напряглась и пальцы сжались в кулак, он понял вдруг, что удар в челюсть ничего не решит и что спорить с Николаем ему придется долгие годы, спорить всей своей жизнью.

– Тут недалеко пиво, – сказал Николай, – пойдем сходим.

– Я недавно пил.

– Ну, как хочешь…

– Да, – вспомнил Букварь, – я тебе еще хотел сказать…

– Ну?

– У тебя шинель есть, ты бы срезал петлицы, они к ней не идут, старые…

Что-то еще было не досказано в их разговоре. Букварь это чувствовал, он старательно напрягал память и вдруг вспомнил старое прозвище Николая, заспешил, словно вытащил из мешка волшебную палочку, которая все могла поставить на свои места.

– Тату-Мату! Ты просто Тату-Мату! Я думал, что ты настоящий человек, а ты Тату-Мату!

Букварь махнул рукой, пошел к тропинке, успел увидеть, как разгорается улыбка на красивом мужественном лице.

46

На все было отпущено три секунды, ну чуть больше, и Букварь ждал их.

Он смотрел на обитую рыжим заменителем кожи дверь столовой и гладил рукой шершавую кору ели. Он привык к этим молчаливым секундам, они стали необходимы ему, и без них день был бы не день.

Рыжая дверь пропустила Ольгу и ее девчат и хлопнула раздраженно, устав, обалдев от своей нудной работы. Секунды растягивались в годы, но их не хватало. Ольга уходила к желтому углу, и угол должен был спрятать ее на целый день.

– Букварь, – вдруг, обернувшись, сказала Ольга, – ну-ка, подойди сюда.

Девчата прошли вперед, и Ольга оказалась рядом, одна, смеющаяся, снова похожая на Буратино, с теплыми смоляными волосами, до которых хотелось дотронуться.

– Ты меня заметила? – улыбнулся Букварь, и улыбка у него получилась виноватая.

– Я тебя видела здесь каждый день.

– Каждый день?.. – расстроился Букварь.

– А ты думал?..

– Ага, – сказал Букварь, – а я думал…

– Букварь, ты… Говорят… ты был в Абакане?

– Да. Мы ездили за шпалами. Такие отличные шпалы!

– Так-таки и отличные?

– Ну! Скоро мы начнем класть рельсы. Ты даже не представляешь, что это такое! Вот съездим еще раз за шпалами и начнем. Я жду не дождусь.

– Все ждут.

– Придешь – посмотришь, как мы будем класть.

– Ну и как там?

– Где?

– В Абакане.

– А что? Нормально. Живут люди…

«А глаза твои опять стали грустными и взрослыми. Значит, все по-прежнему, значит, ничего не изменилось…»

– Видел я Николая, – помрачнел Букварь.

– Видел?..

– Ничего. Все такой же.

– Все такой…

«Оленька, я же умею читать твои глаза, я уже понимаю, о чем ты думаешь и что ты хочешь узнать…»