Истощение времени, или Сведения об участии кота Тимофея в государственном перевороте. Соленый арбуз - Владимир Орлов

– Что ж, постойте, – сказала Марья Григорьевна.

Букварь застыл посредине комнаты, бывшей у Ленина кабинетом, смотрел прямо перед собой, думал сосредоточенно и снова видел у деревянной конторки крепкого, коренастого человека, с высоким лбом и небольшой рыжеватой бородкой. Потом он представил, как Ленин держал в руке деревянную ложку, зеленую, с лиловыми цветами, смеялся и хвалил умельцев, сделавших ее, и аппетитно ел этой ложкой щи. Потом он увидел, как Ленин усаживался на диван в столовой, как садились рядом на стулья крестьяне, почтительно держа шапки на коленях, и как Ленин выслушивал жалобы крестьян и давал им юридические советы. Потом открылась дверь, и Ленин вошел с мороза, молодой, радостный, с коньками, только что резавшими лед Шуши, и, улыбаясь, начал говорить что-то. Букварь увидел и другого Ленина: вскидывающего руку на трибуне в Смольном институте благородных девиц и разговаривающего с доктором во время прогулки по Кремлю после ранения, когда у него добрые-добрые смеются глаза. Букварь видел Ленина разным и радовался ему, как родному человеку, которого он давно не встречал. Он любил Ленина быстрым, движущимся, а не тем, каким он застывал в граните, мраморе и бронзе.

Потом он снова представил, как Ленин обдумывает у конторки при свете керосиновой лампы программу рабочей партии и планы общерусской газеты, и Букварю ясно, до боли ясно представилась вся пустяковость своего душевного смятения, своих сомнений и переживаний.

Человек, который работал в этой комнате, наверное, лучше других понимал всю несправедливость смерти: он знал, что и его когда-то не станет. Но он твердо, яснее, чем кто-либо на земле, знал и другое: зачем живут люди.

Неожиданно Букварь представил себе дальнего предка, своего старого суздальчанина в холщовой рубахе и лыковых лаптях, чей облик не могло раньше удержать его воображение, и всем своим разумом, всем своим существом он понял и ощутил в этот миг связь времен, ускользавшую от него раньше. Люди разных эпох и разных песен вставали в один ряд, и в ряду этом стояли древние жители Суздаля, декабристы, выстроившие дом на берегу Шуши, пионер сибирский Павлик Морозов, погибший у Березовки, легендарный изыскатель Кошурников, Кешка, сам он, Букварь, и человек, который работал у деревянной конторки, – Ленин.

Что-то стукнуло. Букварь обернулся резко, не понимая, что и зачем могло здесь стучать и шуметь.

– Ничего, ничего! – успокаивающе зашептала женщина в зеленом платье. – Это указка.

Букварь, словно очнувшись, взглянул на часы и понял, что он стоял в комнате минут тридцать.

– Извините, – растерялся Букварь.

– Ничего, ничего, – сказала Марья Григорьевна.

Она улыбалась, и улыбка совершенно изменила выражение ее лица, подсветила его теплотой и мягкостью. Букварь подумал, что она, наверное, сама пережила когда-то такое же и видела, как сотни людей оставались здесь, в этой комнате, один на один с Лениным, и каждый раз эти молчаливые разговоры радовали ее. «Она поняла меня, поняла все, о чем я думал…» И Букварь улыбнулся тоже и потер нос.

На улице, все такой же шумной и жаркой, Букварь вспомнил о соленом арбузе. Сначала он не понял, при чем здесь соленый арбуз, но тут же вспомнил все отчетливо.

Букварю показалось, что после всего перечувствованного им, после раздумий в побеленной комнате говорить о каком-то соленом арбузе неудобно и неуместно. И все же, помявшись, он остановил Марью Григорьевну и, окая, рассказал ей о соленом арбузе.

Марья Григорьевна подумала, кивнула и сказала куда-то в сторону: «Пойдемте».

Букварь снова видел ее прямую, длинную спину и указку, покачивающуюся в худой руке. Он сворачивал за ней в тихие улочки и переулки, и тяжелые яблоневые ветки раскачивались перед его лицом. Марья Григорьевна заходила в знакомые ей дома, задерживалась в них на минуту, появлялась на крыльце, озабоченная, с жестким выражением лица, качала головой и шла дальше, и Букварь ковылял за ней, пытаясь остановить ее: «Да не надо… Если уж их нет… Если уж…»

На окраине села, у самого Енисея, шумевшего за деревьями, Марья Григорьевна надолго пропала в коричневой избе. И когда Букварь уже устал ждать, она, толкнув калитку, вышла из сада и, неуклюже зажав указку под мышкой, вынесла в руках три темных шара, издали похожих на чугунные ядра.

– А я еще хотела вести вас на Ермаковскую…

– Что вы! – сказал Букварь. – Мне нужен только один…

Ядро с темноватой кожей соленого помидора, сохранившее черные полосы, спрыгнуло в руки Букваря и застыло, скользкое, холодное, в его ладонях.

42

В Минусинск Букварь добрался поздно вечером. В двенадцать открыли движение по Артемовскому тракту, и Букварь, проголосовав, забрался в пустой кузов трехтонки, устланный свежим сеном. Машина останавливалась еще три раза. Парень и тетки с пустыми мешками, распластавшись на сене, захрапели у ног Букваря.

Небо было черное, как школьная доска, тщательно вытертая мокрой тряпкой, а потом исколотая мелом. Теплый ветер забирался Букварю под ковбойку, добавлял к запаху сена хлебные настои хакасских степей. Букварь сидел на сене, прислонившись спиной к переднему борту, прижав к груди бережно, как задремавшего кутенка, холодноватый соленый арбуз. Попробовал закрыть глаза и считать до сотни, а потом до тысячи, но быстро прекратил это занятие, поняв, что заснуть не сможет. Он не мог отделаться от впечатлений сегодняшнего дня, чувствовал себя уставшим и возбужденным, как человек, сделавший великое открытие, бившийся над ним долгие годы и вот теперь открывший истину.

«Связь времен, связь времен, – думалось Букварю. – Вот тебе и связь времен! Нет, а ведь на самом деле символично то, что Ленин жил в доме, построенном декабристами. Если бы они могли догадываться об этом…»

Мраморные слоны все еще шепчут, наверное, на дубовом комоде: «Все такие!» И, наверное, им все еще поддакивает Бульдозер: «Все такие! И Николай такой!» Ну и пусть шепчут и поддакивают. Что они знают о людях! Сколько бы еще ни слышал Букварь в жизни слоновьего шепота с дубового комода, сколько бы ни встречал он в жизни дряни, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы людей, которым доверена власть, ни походили на Кустова, Букварь всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы слабостей Букварь ни находил в самом себе, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Букварь положил арбуз на сено и тут же, забыв о нем, подумал, что человек всегда создавал себе идеал и пытался равняться на него. Были легенды, и были песни, были мифы, и жили в них Прометеи и Геркулесы. Потом люди выдумали богов, наделили их своими приметами и дали им черты, о которых они мечтали сами. Они, труженики, составлявшие народ, передавали поколениям, шедшим им на смену, не только огонь, пойманный от искры двух столкнувшихся кремней, не только пыхтящую паровую машину, не только ракету с опадающим серым шлейфом, но и самих себя, капли лучшего, что в них было, что было в их отношениях друг с другом, свой опыт и свои человеческие качества. Суздальчане, жившие когда-то в землянках на берегах Каменки, строители и ратники передали через века и ему, Букварю, свою любовь к красоте и гармонии, воплощенную в белых каменных кубах и шатрах колоколен, свою любовь к родине, свою доброту и свою храбрость. Может быть, веками миллионы людей собрали по крохам то, что есть в нем, Букваре, в человеке двадцатого века. Миллионы и века собрали то, что есть в Ленине. Эти миллионы и жили для того, чтобы появился Ленин, сами не зная об этом.