Сажайте, и вырастет - Андрей Рубанов

«Не смирюсь! – запальчиво выкрикнул я в ответ, но не вслух. В этот момент Хватов тащил из своей сумки разнокалиберные провода, призванные возбудить к жизни компьютер. – Не смирюсь! Никогда. Для меня тюрьма еще не построена...»

– Ты чего такой бледный? – озабоченно спросил следователь. – И глаза блестят... Заболел?

Еще бы, подумал я. Хапнуть такую дозу кофеина!

– Бледный? – переспросил я. – Бледный, говорите... – я набрал полную грудь воздуха. – Я вам скажу, отчего я бледный! Сейчас – время прогулки! Меня должны были выводить гулять, а вместо этого – допрос! Это происходит уже третий раз за месяц! А ведь я неоднократно просил вас выдергивать меня на следственные мероприятия только после полудня! Вы же – опять явились в десять утра! Если из-за вас я опоздаю на прогулку, мы поссоримся!

– Извини, Андрей, – миролюбиво произнес Хватов. – Я забыл.

– А надо бы помнить! – высокомерно попенял я. – Прогулка – это святое! Это драгоценные литры кислорода! Почему вместо того, чтобы потреблять свежий воздух, я вынужден сидеть с вами здесь, в духоте и пыли, обсуждая темы, которые надоели нам обоим хуже горькой редьки?

Я возмущенно засопел. И даже грубо швырнул на стол свою авторучку. Мне надоело здесь. Я устал искать выход. Проклятые гады, отпустите меня. Я ничего не сделал. Я хороший. Я полезен обществу. Я больше не буду...

– Ну что? – спросил Хватов, равнодушно проигнорировав мою психопатическую тираду. – Сегодня как обычно? Молчим? Без, это самое, показаний?

– Именно так!

– Адвоката будем ждать?

– Ни в коем случае! – отрезал я. – Начнем без него, чтобы не терять время! Если обернемся за полчаса – значит я еще успею погулять... Что у нас сегодня?

– Постановление об изъятии образцов твоего почерка печатными буквами.

Я вздрогнул.

– С какой стати вам понадобились мои печатные буквы?

– Не мне лично,– поправил Хватов,– а следствию. Ему, следствию, виднее. Начальство сказало – я подчиняюсь, это самое, беспрекословно. Ты, кстати, по закону имеешь право отказаться...

– Отказываюсь!

– Ясно,– терпеливый рязанский дядя сделал примиряющий жест. – Сейчас, значит, быстро оформим, это самое, соответствующий протокол, и пойдешь обратно... Как, вообще, дела у тебя? Все нормально? В камере не обижают?

– Обиженных – ебут,– произнес я грубую, но точную тюремную поговорку. – Послушайте, Степан Михалыч! Ваша тюрьма мне надоела. Я тут теряю время. Я намерен выйти, срочно. Мне здесь разонравилось. Что я должен сделать, а? Признаться в том, чего не было, да?

Хватов строго нахмурился.

– Нет, Андрей. Тебе нужно рассказать все. Ответить подробно на вопросы. Помочь установить истину по твоему эпизоду. Пояснить нам некоторые неясные, это самое, моменты...

– Исключено,– отрезал я. – Для меня гораздо безопаснее – молчать. Слишком многим людям там, на воле, я могу навредить своей болтовней. Такова причина моего отказа. Показаний – не будет. Все остальное – пожалуйста.

– Показания – вот твой путь домой. Только, это самое, показания.

– Послушайте, гражданин следователь! Я сижу пятый месяц! За такой же отрезок времени перед самой тюрьмой я сделал полмиллиона! – В жестоком взрыве досады я ударил себя кулаком в голову, чтобы загудело, и стало больно. – Будь я на воле, сейчас имел бы еще полмиллиона! И легко отдал бы эти деньги вам, в прокуратуру! Возместил стране весь причиненный ущерб! И еще себе в карман осталось бы! Все происходящее – нерационально! Я теряю здесь свое будущее, кусок хлеба для своего сына!

– Успокойся.

– Не могу! Не способен! Не в состоянии! Вот вы – можете быть спокойны! – Я схватил себя пятерней за лицо. – Через две недели – Новый год! Вы положите в своем доме подарочек под елочку! А я – нет! Не положу своего подарочка! Не будет утром, первого января, у моего сына от папы подарочка! Все дети получат от пап подарочек, и только мой сын останется без подарочка! Проснется, пошарит он под елочкой – а там нет никакого подарочка! Даже самого маленького подарочка! Потому что папа – в тюрьме! Знаете ли вы, гражданин следователь, что это такое, когда первого января маленький человек, ребенок, остается без подарочка? Да я разрушу весь мир, лишь бы иметь возможность положить под елочку свой подарочек! Зачем меня здесь держат? Для чего? Кто в этом виноват? Вы! Вы виноваты!

– Нет,– ответил Хватов. – Не я. Виноват – ты сам.

– Да,– согласился я, тяжело вздохнув. – Это правда. В первую очередь виноват я сам... Но и вам нельзя делать вид, что вы ни при чем!

– Между прочим, у меня тоже сегодня плохое настроение,– произнес Хватов, сощурив глаза. – И мне, это самое, начинает надоедать твое хамство. Прекрати бибикать, понятно? Еще раз повысишь голос – я подам, это самое, рапорт, и тебя накажут...

– Виноват,– я развел руками, мгновенно пойдя на попятную. – Сами понимаете, зимняя депрессия, тюрьма, решетки и все такое... А вы-то почему опечалены? Опять мучают головные боли?

– Мучают,– признался рязанский дядька. Он достал большой и чистый, аккуратно сложенный ровным квадратиком носовой платок, снял с переносицы свои очки в крепкой роговой оправе и принялся аккуратно полировать стекла ровными движениями пальцев. Пальцы слегка дрожали.

– Я вот думаю,– негромко выговорил он,– что размотаю эту вашу аферу и уеду обратно. Домой. В Рязань.

– Афера,– немедленно вставил я строгим голосом,– не моя. Я – невиновен.

– Виновен,– благодушно высказался следователь, не глядя на меня. – Ты помог, это самое, легализовать украденные деньги. Это очень просто. Надо лишь размотать тебя до конца. Понюхать каждую бумажку из тех, что изъяты в твоем кабинете. У себя дома я бы тебя в месяц размотал, в крайнем случае – в два месяца...

Наполировав одно стекло, Хватов посмотрел в него на свет, затем подышал, обнажив маленькие, желтые, но ровные и очень здоровые зубы,– клавиатуру уравновешенного мужчины, выросшего и проживающего свои дни на свежем воздухе, вдали от больших городов.

– А здесь – ковыряюсь почти полгода,– с досадой продолжил он. – Мне в этой вашей Москве работать трудно. Сосредоточиться на чем-то, это самое, невозможно. Я ведь, Андрей, начинал еще в ОБХСС. Распутал десятки афер. Я, это самое, к аналитике тяготею. С бумагами работать люблю. Тебе вот нравится, как с тобой Свинец работает? Шуточки, психология всякая, крик, шум... Это оттого, что он работает – с людьми. А я – с вещественными доказательствами... – Хватов приступил к обработке второго стекла. – Я с людьми не очень умею,– продолжал он. – Я умею – сесть вечером, дома, на веранде, летом... окна открыть... лампу, это самое, включить, настольную... разложить папки с накладными и прочими хитрыми бумаженциями – и думать... Сопоставлять, это самое, факты... Выводы – записывать на листочек... Потом уже сопоставлять один и другой вывод – и так далее...