Революция - Дженнифер Доннелли

Понедельник. Открываю глаза. Кажется, уже день. Второй час или даже третий. Долго же я спала.

В доме тихо. Значит, отец уже ушел. И Лили тоже.

Я смотрю на серый свет, сочащийся из окна. Затем вновь зажмуриваюсь и чувствую, как тоска впивается в меня — без прелюдии, без постепенного нарастания, — просто наваливается всем весом сразу. Я выкарабкиваюсь из постели и шарю в рюкзаке в поисках таблеток.

Но их нет. Меня накрывает паника. Я кружусь на месте в растерянности, пока наконец не нахожу их — там же, где оставила вчера, на ящике. На дневнике Алекс.

Глотаю четыре штуки, ложусь обратно и уговариваю себя снова заснуть. Но сон не идет. Как я могла так ошибиться? Лучше бы мы с ним не встречались. Лучше бы не было этих телефонных звонков. А теперь у меня груда осколков вместо сердца.

Нужно дождаться, когда таблетки подействуют. Я беру дневник и начинаю читать, чтобы отвлечься.

27 мая 1795

Я никогда не забуду четырнадцатое июля, и вовсе не потому, что это день падения Бастилии. Четырнадцатое июля 1793 года — мой последний день на службе у королевской семьи. Мне сообщили, что в моих услугах больше не нуждаются. Короля уже не было, ему отрубили голову еще в январе. Луи-Шарля решили отдать на попечение человеку по имени Антуан Симон. Он пропойца и истязатель, зато проверенный республиканец.

Я пыталась попрощаться с королевой.

— Ваше величество, — позвала я. — Ваше величество, прошу вас…

Но она меня не слышала. Она слышала только его — своего сына. Как он рыдает в своей новой комнате, этажом ниже. Все эти дни она ничего не говорила. Ничего не ела. Сидела и раскачивалась, глядя в стену.

Мадам Елизавета сказала ей:

— Крепитесь. Вы должны быть сильной. Гэсподь тоже слушал плач своего сына, когда тот был на кресте.

— Не упоминай больше при мне Господа, — отозвалась королева.

Снизу донесся шлепок, напоминающий пощечину — резкий и звонкий, — за ним вскрик. И снова плач. Королева встала и, с трудом пройдя несколько шагов, подняла с пола футляр с гитарой короля. Я часто играла на ней для Луи-Шарля.

— Возьми. Сыграй для него, — попросила королева, протягивая мне инструмент.

За нами внимательно наблюдал стражник.

— Но, ваше величество, к нему никого не пускают, — возразила я.

— Сыграй! Чтобы открыть футляр, нужно один раз повернуть ключ в замке.

Она произнесла «один», но показала мне три пальца. Так, чтобы стражник этого не видел.

— Я не смею, — пробормотала я.

В ее глазах задрожали слезы.

— Умоляю, — произнесла она. — Сыграй для него. Пусть его бедное сердце порадуется.

Затем она опустилась на пол, обхватила колени руками и зарыдала.

— Возьми! — рявкнул стражник. — Играй, пусть она замолчит!

Он был неплохим человеком и предпочел бы вести себя по-доброму, но им двигал страх. Я видела это в его взгляде. Нам всем было страшно. Все насмотрелись на повозки с приговоренными.

И я играла для Луи-Шарля. В последний раз.

Когда меня вывели из комнаты, стражник открыл футляр. Сперва он срезал ножом струны и ощупал гитару изнутри. Затем содрал обивку футляра, чтобы удостовериться, что под ней нет тайных посланий. Лишь убедившись, что королева ничего там не спрятала, он позволил мне забрать гитару.

Позже, сидя у себя, я нашла то, что королева хотела мне передать. Я повернула ключ трижды, потому что она подняла тогда три пальца. И мне открылось секретное отделение. Там лежал миниатюрный портрет Луи-Шарля на слоновой кости и мешочек с деньгами. Двадцать золотых луидоров. Глядя на них, я разозлилась.

Черт возьми, зачем она отдала их мне? Что мне с ними делать? Я не какой-нибудь маркиз с собственной армией. Я маленький и совершенно бессильный человек.

Но злость вскоре отпустила меня, и на смену ей пришла горечь. Я поняла, сколь глубоко было отчаянье королевы, раз она решила доверить мне жизнь своего сына. Я, ничтожная прислуга, — ее последняя надежда.

Ей больше некого просить о помощи. Портрет и деньги — это просьба не покидать Луи-Шарля.

Я зачерпнула монеты рукой и высыпала их обратно. Меня терзали сомнения. С двадцатью луидорами можно сбежать из Парижа, подальше от крови и смертей. Начать все сначала — где-нибудь в другом городе. Поступить наконец в театр. Разве не этого я всегда желала?

Но что, если с двадцатью луидорами я сумею чем-то помочь дофину? Подкупить Симона, чтобы тот обходился с мальчиком поласковее. Передать для него игрушек и книг. Возможно, мне позволят с ним повидаться. Тогда я смогу искупить свою вину. И ложь. И предательство. И — кто знает — возможно, мне даже удастся его спасти.

Конечно, здешняя стража приучена давать отпор заговорщикам. Комендант всегда держит ухо востро. Он рассказывал, что уже пресек несколько попыток освободить королеву и ее детей. Он осторожен как лис, и его люди в любую минуту начеку. Но ведь у каждого человека есть своя цена.

Я взяла луидор и стала его рассматривать. На одной стороне профиль короля, на другой — корона. Я подбросила монетку вверх, поймала и сжала в руке.

Орел или решка? Остаться или бежать? Искупление или свобода? — гадала я. Будто у меня был выбор.

Я глубоко вздыхаю, набираясь смелости читать дальше. У меня вновь появилась надежда. Хотя я уже знаю, что надежда опасна.

У Алекс теперь есть двадцать луидоров. Может, их в итоге хватило. Чтобы подкупить гробовщика, и он бы ночью привез в Тампль чье-то маленькое безжизненное тело. Чтобы убедить пару стражников повернуться спиной. Чтобы освободить Луи-Шарля.