Ковбой Мальборо, или Девушки 80-х - Борис Минаев

Передо мной был список женских фамилий, рядом с которыми я должен был поставить невнятные закорючки.

Смирнова, Васильева, Гогуладзе, Ахметова…

Кто же все эти люди? Как они выглядят? Как сложится их судьба в дальнейшем? Тонкие они или толстые? Любят они кашу гречневую или пшенную? Есть ли у них родители? Живут ли они в далеком Фрязине или где-нибудь рядом со мной в Чертанове?

Наконец я не выдержал и позвонил Даше домой. Это, кстати, у нас с ней было впервые, я вдруг разволновался.

– Ты чего так поздно звонишь? – испуганно сказала она.

– Слушай, – сказал я торопливо. – Извини, я просто на секунду. Скажи, а вот эта Васильева, например, она кто? Кем работает?

Даша помолчала, а потом сухо ответила:

– Ты можешь ничего не делать.

И повесила трубку.

Мне не давала покоя вот эта Дашина фраза, которая ночью вдруг всплыла в голове, как какой-нибудь труп из реки в плохом детективе.

«Тут вообще всё обман».

Кого она имела в виду?

Того любовника пожилой секретарши, который к ней ходил, ходил, да и перестал?

А может быть, она имела в виду вообще все наше здание, все эти двадцать этажей сплошного вранья – всех этих поэтов-графоманов, недоучившихся журналистов, горе-изобретателей, умных и циничных главных редакторов, состарившихся секретарш или вот меня, автора композиции для пионерской агитбригады, редактора отдела эстетического воспитания?

Если честно, я часто думал о том, кому предназначаются эти наши песни для детского хора, которые мы печатаем в журнале каждый номер. Кто их аудитория, кто, так сказать, конечный потребитель нашей продукции? Часто я представлял себе стареньких женщин за пианино с одухотворенными лицами, руководительниц самодеятельных капелл, спелых, в самом соку пионервожатых в коротких юбках, незадачливых композиторов, которые работают в музыкальных школах, и конечно, конечно, я представлял детей, поющих на торжественных концертах эти самые «Веселые огоньки»…

Однако сейчас, под влиянием Даши, смысл всего этого, обычный, правильный смысл – все никак не находился.

Получалось, что все эти люди, включая меня, – врали искренне, беззастенчиво, но оставались при этом совершенно чистыми духом?

Ну да, получалось так. Но зачем?

Наконец я заснул.

Утро началось бодро. В приемной меня ждал Мочалов и пил воду из сифона.

– А я к вам! – радостно сказал он.

– Вы знаете… – бледнея и заикаясь пробормотал я, пропуская его в кабинет. – Тут такое дело…

– Я вам что хочу сказать, – перебил меня Мочалов. – Вы ту рукопись уничтожьте! Сожгите ее! Ладно? Ну или просто потом пойдите к ответственному секретарю и как бы между делом возьмите ее и выбросьте в мусорную корзину. Дело в том, что те загадки нового типа – я принес вам по ошибке. Вот новый вариант! Совсем новый! – и он торжествующе достал новую тетрадь в зеленой обложке за две копейки и стал читать с выражением:

– Морской козе пришел приказ от красных зорь…

«Ты заработал свои десять рублей, Мочалов», – со вздохом подумал я.

От этих мыслей мне стало вдруг стыдно, и я предложил ему еще чаю. Но он спешил в другую редакцию.

В этот момент мне позвонили, я обреченно поднял трубку. Это была Даша Смирнова.

– Слушай! – радостно сказала она. – А ты знаешь, как все кончилось? Мне позвонили из райкома! Представляешь?

– И что? – тупо спросил я.

– Ничего! – расхохоталась она. – Кто-то нашел мои взносы! Так что ты свободен. От всех обязательств.

Это прозвучало как-то не очень приятно.

– Слушай, Даш… – неуверенно сказал я. – А в буфет мы сегодня пойдем?

– Ладно, – смягчилась она. – Ладно, пойдем.

Трудно сказать, почему я так часто вспоминаю Женю, лауреата премии Ленинского комсомола Ваксмана, пожилую машинистку Лиду, которая печатала рукописи моих первых романов, пока не умерла, музыкального редактора Иорданского, Мочалова с его шарадами и загадками нового типа, Дашу Смирнову, свое расстроенное пианино в углу – ну почему?

Ни с кем из этих людей у меня не было глубокой человеческой любви или даже привязанности, но все вместе они представляли собой что-то такое, что казалось мне похожим на большой стеклянный шар, огромный стеклянный шар, в котором я жил тогда.

Жил легко и даже временами уютно.