Жила-была одна семья - Лариса Райт

«Дома и стены помогают» — произносить эту фразу Человек научил даже свою жену. Она очень старалась артикулировать правильно, и от этого русские слова получались у нее особенно нежными и проникновенными. Человек получал удовольствие и от глухого, сказанного с едва уловимым придыханием «т» вместо «д» в первом слове, и от «э» в слове «стены», и от всего предложения целиком, сказанного со смыслом, а не ради показухи и демонстрации способностей в иностранном языке. Мэри говорила, и ему как-то сразу становилось и лучше, и легче, и жизнь налаживалась, и мир делался приветливей, и люди роднее. Человек любил свой новый дом: в нем было спокойно, уютно, надежно. Для полного счастья ему не хватало только одного: этот новый очаг обязан был наполниться позитивными мыслями о старом, а не горестными вздохами, мрачными воспоминаниями и пустыми надеждами.

В том, что надежды пустые, он убеждался с каждым днем все больше. Среди приглашений на рождественские распродажи и торжественные ужины, дежурных поздравлений от коллег и друзей с неизменным «happy amp; prosperous»[18]и даже специально просмотренного спама, наводненного вирусами, не было главного. Она больше не писала, хотя он забрасывал тревожными, умоляющими и даже требовательными посланиями ее почтовый ящик. Возможно, ему не стоило так волноваться. В конце концов, у нее просто могло не быть времени, чтобы тратить драгоценные свободные секунды на переписку с ним: у нее семья, дети, работа — много забот. Он бы и не переживал, если бы опыт прошлых лет не напоминал: обстоятельства меняют решения людей, и она более, чем кто-либо другой, подвержена влиянию этих обстоятельств. Каким бы несправедливым ни казалось ему ее решение молчать, не отвечать на письма и не напоминать о своем существовании на белом свете, он обязан был уважать его и принимать. К сожалению, ей уже было не пять, не десять и даже не пятнадцать лет, доводы и убеждения оказывались бесполезными, слова и мольбы оставались неуслышанными. Но, несмотря на это, ничто и никто не мог помешать ему продолжать надеяться, и включать компьютер, и в нетерпении ждать отклика с далекого сервера, закусив губу, затаив дыхание, практически остановив сердце. А потом бежать курсором и глазами по строкам с неоткрытыми письмами и щелкать клавишей удаления до тех пор, пока вместо нетерпеливого ожидания и кипы сообщений не останется и в ящике, и в душе снова ничем не заполненная пустота. А затем вставать, выходить из кабинета, встречаться своими тоскующими, сиротскими глазами с нежным, все понимающим взглядом и слышать такое ласковое и уже совершенно бесполезное:

— Тома ы стэны памагайут. — Жена всегда оказывалась так близко к кабинету, что Человек был практически уверен: она специально стоит под дверью и, напряженно вслушиваясь в тишину, старается угадать, придется ли сегодня произносить свою коронную фразу. Зачем сомневаться? Теперь всегда приходится.

— Ты думаешь? — Это тоже был его каждодневный ответ. Он спрашивал ее по-русски и в сомнении склонял голову набок. А она горячо и убедительно кивала, гладила его по щеке, тащила на кухню, где уже что-то дымилось, шкварчало, румянилось и изумительно пахло. И он подчинялся, и шел, и ел, и слушал щебетание, и тоска отступала.

Сегодня он и взгляд поймал, и щеку подставил, и позволил увести себя в царство пряностей и специй, но молчать не стал, продолжал говорить:

— А я вот так не думаю, Маняш.

Вопросительный взгляд, взмах ресниц.

— Я говорю, что не помогают стены, — перешел он на английский.

— Нет? — она снова сочувственно погладила его по щеке. — Ты грустишь, — утверждение, а не вопрос.

— Грущу, — отрицать очевидное глупо.

— Хочешь уехать?

— Куда? Меня нигде никто не ждет.

— Разве? А в Роудоне? Не хочешь поехать туда на Рождество?

— Ты серьезно? — Поверить в реальность предложения действительно тяжело. Рождество — праздник, в который все возвращаются домой, а не спешат из него уехать. — Но почему?

— В Рождество надо возвращаться домой, — сказала она, а он снова поблагодарил судьбу, неизвестно за что наградившую его, изменника и подлеца, таким подарком.

— Наверное, можно поехать, — робко согласился Человек и тут же сник, погрустнел: — Нет, мы не можем. О чем ты говоришь? Пол ведь приедет, и девушку привезти собирается. Он не так поймет. В Рождество все, и особенно родители, должны быть дома.

— Ты когда-нибудь был молодым?

— О чем ты? Я и сейчас молодой.

— Чушь! Если даже намеков не понимаешь, то наверняка уже давно состарился. Нет, не так. Ты, конечно же, сразу родился старым, если всерьез считаешь, что Пола и его девушку может расстроить наш пустующий дом. Уж наверное, им было бы гораздо уютнее в их комнатке в общежитии!