Невероятное паломничество Гарольда Фрая - Рейчел Джойс

В одиночестве Гарольду шагалось легче. Они с псом нашли свой ритм, и не надо было больше ни с кем спорить и ничего доказывать. На отрезке от Ньюкасла до Гексэма они останавливались, лишь когда уставали, а набравшись сил, опять трогались в путь. Они снова шли на рассвете, а иногда и ночью, и в Гарольде воскресала надежда. Счастливее всего он чувствовал себя, когда наблюдал, как зажигаются в окнах огни и люди в них живут своей жизнью — наблюдал, никому не видимый, но восприимчивый к странностям других. Он вновь свободно предавался теснившимся в его голове мыслям и воспоминаниям. Собеседниками его были Морин, Куини и Дэвид. Гарольд вновь ощущал в себе целостность.

Он представлял тело Морин, прижимавшееся к его телу в первые годы брака, и прелестную темноту между ее ног. Он вспоминал взгляд Дэвида из окна комнаты, такой пристальный, словно сын обвинял целый мир в краже чего-то насущного. Он воображал, как Куини сидит рядом в машине, посасывает мятные леденцы и напевает задом наперед очередную песенку.

Они с псом настолько приблизились к Берику, что им оставалось только идти и идти вперед. После общения с паломниками Гарольд старательно избегал внимания окружающих. Беседуя с незнакомцами и выслушивая их истории, он, очевидно, ненароком пробудил в них потребность в руководстве, но у него больше не было сил вести их за собой. Подходя к населенным пунктам, которые никак не удавалось обойти, они с псом до темноты спали где-нибудь на краю поля и перед самым рассветом как можно скорей пробирались средь домов. Питались они тем, что находили на кустах и в мусорных контейнерах. Гарольд собирал плоды только на заброшенных участках и деревьях. Они по-прежнему останавливались попить ключевой воды, где бы ни повстречали родник, но за помощью ни к кому не обращались. Раз или два Гарольда попросили попозировать для снимка, и он разрешил, хотя ему неприятно было стоять под прицелом фотокамеры. Иногда его узнавали прохожие и предлагали еду. Один человек, с виду журналист, спросил, точно ли он — Гарольд Фрай. Но, так или иначе, Гарольд старательно избегал контактов и в основном держался отдаленных и необжитых мест, поэтому люди не сильно ему докучали. Он даже своего отражения теперь избегал.

— Надеюсь, вам уже лучше, — обратилась к нему элегантная женщина с борзой собакой. — Так досадно было, что вы отстали. Мы с мужем даже прослезились.

Гарольд не понял, что она имеет в виду, но поблагодарил и двинулся дальше. Местность впереди плавно переходила во взгорье с темными вершинами.

С запада на север принесло сильные ветра и дождь. Спать стало невыносимо холодно. Окоченевший Гарольд лежал в спальном мешке, тщетно стараясь согреться, и глядел на рваные клочья облаков, скользившие по лунному диску. Пес тоже пристроился в спальнике, прижавшись к его телу. Сквозь шкуру пса проступали ребра. Гарольду снова вспомнился день, когда Дэвид уплыл в море в Бантэме — и хрупкость сыновнего тельца на загорелых руках спасателя. Вспомнил порезы на голове Дэвида — там, где соскользнула бритва, и как приходилось втаскивать его наверх, когда он в очередной раз напивался. Да, сын частенько рисковал собой, словно бросая вызов явной посредственности — собственному отцу.

Гарольда все сильнее тряс озноб. Вначале это была просто дрожь, от которой лязгали зубы, но понемногу она усилилась. Пальцы на ногах и руках и сами руки и ноги тряслись так, что было прямо-таки больно. Гарольд огляделся, ища, чем бы утешиться или отвлечься, но не ощутил прежнего братства с окружавшей его природой. Сияла луна, дул ветер. До Гарольда им не было никакого дела. Нет, местность не проявляла к нему враждебности — хуже: она его просто не замечала. Он был совершенно один, вдали от Морин, Куини и Дэвида, в незрячем пространстве, дрожмя дрожащий в своем спальнике. Гарольд попробовал стискивать зубы и сжимать кулаки, но зяб от этого еще сильнее. Лисицы вдалеке загоняли добычу, беспорядочным лаем кроя ночной мрак на куски. Мокрая одежда Гарольда липла к телу и высасывала из него остатки тепла. Он уже промерз до костей. Когда застывает жизнь в организме, только тогда, наверное, и прекращается озноб. У Гарольда не осталось ни малейших внутренних ресурсов противостоять обычному похолоданию.

Он тешил себя надеждой, что, пустившись в путь, сразу согреется. Не тут-то было… Пытаясь отвоевать у ночи хоть толику тепла, он понял, что избавления нет. С ним или без него, луна будет по-прежнему всходить и заходить, а ветер — то дуть, то стихать. Земля будет так же простираться все дальше, пока не достигнет моря. И люди будут продолжать умирать, независимо от того, идет Гарольд куда-то, замерзает или сидит дома.

Это вялое приглушенное ощущение за несколько часов ходьбы переросло в жестокое чувство вины. Чем больше Гарольд раздумывал над собственной ничтожностью, тем больше уверялся в ней. Кто он такой, чтобы идти к Куини? Какая разница, если Рич Лайон займет его место? Каждый раз, когда Гарольд останавливался перевести дух или растереть ноги, чтобы улучшить кровообращение, пес садился рядом и участливо глядел на него. Он перестал отбегать с дороги и больше не приносил Гарольду брошенные камни.