Z - значит Зельда - Тереза Энн Фаулер

Тем летом в Париже наш обычный день протекал так: утром я рисовала, пока Скотти училась, а Скотт еще спал. Тогда я писала акварелью и гуашью по бумаге, потому что большего наша крошечная квартира не позволяла. Потом я обедала со Скотти или встречалась в «Двух Маго» с кем-нибудь из женщин, с которыми познакомилась в салоне Натали Барни — я предпочитала его вечерам у мисс Стайн. Я впервые пришла к Натали, когда Скотт и Хемингуэй уехали в Лион за нашей машиной, которую повредили при перевозке из Марселя.

— С ним не заскучаешь, — пояснил Скотт, упаковывая в сумку больше одежды и книг, чем могло ему понадобиться для такой короткой поездки. — И думаю, ему пригодились бы мои советы.

Обед в ресторане иногда перетекал в поход в студию или галерею. Я называла такие визиты «губочными», потому что, подобно губке, впитывала все, что видела и слышала, об импрессионизме, реализме, районизме, постимпрессионизме, кубизме, модернизме, пуантилизме, синтетизме, ар-нуво и многом другом. В квартале Сен-Жермен-де-Пре нельзя было шагу ступить, не столкнувшись с искусством. Оно не только таилось в галереях, но и растягивалось вдоль набережных Малаке и де Конти, где выстраивались художники с мольбертами и огромным количеством довольно скверных картин.

Скотт обычно просыпался около одиннадцати и, поднявшись, со мной или без меня, отправлялся в кафе на поиски других писателей, готовых, как и он, всласть пообсуждать работы других авторов, но очень мало писали сами. Он окончательно определился с выбором рассказов для нового сборника, который должны были опубликовать в феврале под названием «Все эти печальные молодые люди», и не умолкая говорил о своем новом ненаписанном романе, будто эти разговоры могли магическим образом породить уже готовую рукопись. За обедом, а он тянулся до раннего вечера, пили вино, потом послеобеденные коктейли, а потом наступала пора возвращаться в квартиру, чтобы переодеться к вечернему выходу. Все это время Скотт словно гудел энергией, которую распространял вокруг себя.

По мнению Скотта, вечер, не потраченный впустую, начинался с прогулки под сенью каштанов на Елисейских Полях и продолжался коктейлями в «Ритце», после чего мы часто отправлялись в Латинский квартал, чтобы встретиться с Хемингуэями в одном из bal-musettes, где можно было поужинать, выпить и потанцевать.

Эти времена могли стать хорошими, и, честно говоря, при звуках первых же аккордов я с наслаждением отбрасывала всякие мысли, позволяя музыке пронизывать меня от макушки до пят. Зал, переполненный танцующими, взмокшими, смеющимися людьми, — это восхитительно. Иногда Скотт танцевал со мной, но чаще они с Хемингуэем исчезали, а позже я обнаруживала их за столиком на улице за горячим обсуждением достоинств и недостатков боксеров, на поединок которых они собирались, или личной жизни их приятелей-литераторов.

Мы мигрировали между барами, наша компания пьянела и разрасталась, и вечеринка продолжалась до самого рассвета, когда Скотт осознавал, что мы потеряли Хемингуэев уже несколько часов назад, потому что Эрнесту хватало самодисциплины уйти пораньше, чтобы наутро проснуться с ясной головой и начать писать. Вернувшись домой, Скотт хотел секса — вот только его тело порой не поспевало за разумом, и никакие уловки из моего арсенала не помогали. Тогда он отталкивал меня, бормоча «плевать», и мы просто засыпали.

Я узнала, что если регулярно соглашаться на его ночные гулянки, то некоторые вечера я смогу проводить по-своему. В «мои» вечера я вместе с Мерфи, или только с Сарой, а порой и в одиночестве, ходила на представления «Русских балетов» или постановки в театре «Ля-Сигаль». Здесь под звуки оркестра, окруженная красотой и грацией танцоров, я видела воплощение моей детской мечты.

Я любила драматические и танцевальные представления, но не меньше мне нравилось рассматривать декорации после спектакля и знакомиться с художниками, о которых Джеральд говорил с восхищением и почтением. Так, Джеральд представил меня Михаилу Ларионову, который в том сезоне создал поразительное оформление для «Русских балетов». Будто собранные из цветных осколков, похожие на калейдоскоп сцены Ларионова были одновременно изысканными и причудливыми. Его безумные костюмы и декорации нельзя было просто увидеть, они брали за живое, заставляли отозваться. По крайней мере, я ощущала это именно так.