Странник и его страна - Михаил Веллер

Начало не предвещало дурного, скорее наоборот. К обеденному перерыву Игорь Гомозов, мой технический руководитель и старший столяр, открыл дружеский сюрприз: бутылку портвейна и четыре беляша.

– С утра купил, – принял он похвалу своей предусмотрительности. – Пойдем загорать на крышу?

За колонной черный бархатный занавес скрывал дверь в стене.

– Именно то, – сказал Игорь и отрезал половину занавеса на подстилку.

Мы затопали внутри стены по бесконечному маршу лестницы. Потом она стала винтовой, еще выше каменные ступени сменились металлическими, мелькнуло ощущение подъема на тот свет.

Наконец, мы вывалились через слуховое окно на пологую двускатную крышу, просторную и зеленую, как стадион.

– А? – сказали мы. – Класс!

Внизу шумел Невский, а мы загорали в трусах напротив купола Дома книги. Так чувствует себя снайпер на небоскребе или человек-невидимка. Мы чокались, жмурились, жевали и наслаждались прикосновением ласкового бархата под боком. Черное нагрелось горячо, а ветерок с канала Грибоедова освежал кожу.

– Как прекрасно быть столяром! – пожелал нам я.

– В Казанском соборе, – уточнил Игорь.

Потом мы курили, гуляя по периметру парапета и высовываясь по грудь. Мы рассматривали любимый Ленинград под непривычным ракурсом сверху, как марсианские космонавты.

– Купол! – воскликнули мы. – Мы всегда хотели залезть под купол.

Энтузиазм первооткрывателей распирал нас. Хороший портвейн, хорошая погода, хороший друг. И по железной наружной лестнице, закрепленной меж окон барабана, мы полезли в небо. Над жестяным карнизом купола, венчавшего барабан, близ перекладин открылась дверца.

Внутри замыкалась широкая круговая балюстрада. В центре, как цирковая арена, огражденная низким бортиком, зияла гулкая пустота.

Вид на Невский проспект и улицу Софьи Перовской (Малую Конюшенную) с купола Казанского собора. Кстати, наши экспозиционеры (лучшие в мире) содержали интерьер храма точнее и гармоничнее, чем сегодня церковь.

Мы заглянули вниз, фиксируя положение тела и чувство опоры под ногами. Крошечные отчетливые люди ползли мышиным стадом: Перова вела экскурсию. Голоса не доносились.

Я успел подумать, что купол должен умножать и посылать звук, как огромный рупор.

Черт толкнул в ребро.

– Моли-итесъ мне-е в хра-аме мое-ом!.. – загудел я вниз как можно внушительнее, словно джинн из сосуда.

Мы отпрянули назад к стене.

– Ты что, охренел, – фырчал Игорь.

– Где ж услышать глас всевышнего, как не в доме его, – прошептал я.

– Между прочим, директор может выгнать.

– Да? Сам будет оргстекло фрезой пилить.

– Если настучат, ему в Смольном могут выговор дать.

– К психиатру, батенька, к психиатру! Коллективное бессознательное.

Напомнить народу о культурной традиции не вредно, успокоили мы себя с достигнутых горних высот.

Оштукатуренный свод над головой вовсе не был серо-голубым, как виделось снизу. Он сиял белизной. Из центра опускалась бесконечная штанга люстры – стальной стержень в руку толщиной.

– Купол не сплошной, – узнали мы.

– Верх свода отдельно от внутреннего свода. Над ним.

По продолжению наружной лестницы мы взобрались до самого золотого шара, венчающего макушку купола. Креста тогда не было, из шара вздымался небольшой шпиль. Типа елочного навершия.

Пониже чернела битой рамой еще одна дверца, с площадочкой под ней.

– А там что?

В проемы вылетели голуби.

– Вот где они живут!

– Давай пару поймаем.

– В соборе выпустим.

– Они поднимутся к куполу – и исчезнут!

Великовозрастные идиоты. Нечего делать. С одной бутылки портвейна.

Мы составили план. Разделили функции. Я сяду в дверце лицом внутрь, заслонив ее. А Игорь пойдет в глубь межкупольного пространства и шуганет. Они захотят улететь в дверцу, а мимо меня трудно протиснуться. И я двух поймаю.

Там было метра полтора меж кирпичным сводом и жестяной покрышкой. Он ушел, согнувшись, и шуганул!

Грязный пыльный ураган мощным потоком вышиб меня из дверцы!!! Он больно бил крыльями в лицо и царапался когтями! Я зажмурился, дышать было нечем. Выгнувшись спиной наружу, я цеплялся за косяки. И все воняло.

– Эй, ты держись! – закричал Игорь, схватил меня за ноги и втащил внутрь.

Все стихло. Одинокий голубь трепыхался в темной глубине.

– Твою мать… – сказали мы, в ужасе глядя друг на друга. И стали хохотать.

Мы были обгажены с головы до ног. Под огромным куполом у них таилось главгнездо. Тысячи птиц поднялись в воздух, птичий базар, и сбросили на самоубийц удобрительное аммиачное гуано.

Если считать голубей в храме Божьем реинкарнацией Духа Святаго, это была скорая и соразмерная кара за святотатство и узурпацию слов Его в доме Его. Такая несерьезная мысль пришла нам позднее.

Сверху одежду отчасти защитили рабочие черные халаты. Мы сняли их и изнанкой обтерли лица.

– Выкидывай, – швырнул Игорь. – Новые выпишу.

– А голова… – потрогал я, глядя на его рельеф.

Он с омерзением касался себя там и сям.

– Нельзя так идти.

– А как идти?..

Мы спустились на крышу, разорвали злосчастный бархат и полчаса утирались.

– А что это вы какие-то запачканные? – интересовались в экспозиции. – А чем это так… пахнет?..

– Мужской одеколон! «Икар»! Греческий!

– Да?..

Полдня после обеда ушли на мытье, стирку и сушку.

В экскурсоводской на выходе Перова курила с девчонками.

– Ой, а у меня такое было!.. Вы не слышали? – повторяла она на бис. – Вот прямо как голос везде зазвучал: «Говорит Бог, и вы все должны мне молиться». У меня половина группы слышала. А половина не слышала… Помните еще, как плачущая икона – плакала тогда?.. Ребята, а вы не слыхали?

– А ты пей с утра больше, – сказал Игорь. – Не то услышишь.

– Что-о?..

– Лучше, конечно, портвейн.