На прощанье я скажу - Джонатан Троппер

— Тогда позже, — говорит он. — Когда ты расскажешь свою историю.

— Значит, еще и история? Это явно какой-то особенный поцелуй, раз вокруг него столько разговоров?

— Он может стать последним.

— А что, ты умираешь?

— Может быть. Пока не ясно.

Она смотрит на него, по-настоящему смотрит, пытаясь понять про него что-то такое, чего он сам про себя не понимает, и он совершенно сражен ее безыскусной прямотой.

— Ну что же, — говорит Лили. — Думаю, тебе пора вернуться в строй.

Она протягивает ему руку, помогая подняться. Зал перед глазами качает во все стороны, но потом наконец все встает на места. Он смотрит на Лили. Она была совсем одна. Он распознает это, как оно под силу только такому же одинокому человеку — есть в ее лице едва уловимая резкость, которая появляется, если слишком часто ешь и смотришь кино одна, слишком много часов проводишь в молчаливом погружении в себя, слишком много часов тратишь на сожаления о прошлом, которого не изменить. Она готова быть любимой, думает он.

— Ты мне нравишься, — говорит он.

— Бог в помощь, — с усмешкой отвечает она.

— Даже не представляешь насколько.

Он притягивает ее к себе так, как это сделал бы кто-то очень уверенный в себе, и целует. Ее губы встречают его, словно сдаются и наступают одновременно, и его переполняет блаженное желание, какого он не испытывал уже долгие годы. Поцелуй заканчивается, и зал снова качает во все стороны, прежде чем все встает на места.

И потом он целует ее снова.

Когда-то он полюбил девушку — не по какой-то конкретной причине, а по целому множеству разных маленьких причин. И разве не это называется любовью? Не миллион едва уловимых моментов, что сходятся воедино в нужное время в нужном месте? Как зачатие. Или Вселенная. Он полюбил ее еще до того, как они познакомились, и это вовсе не так романтично, как может показаться, потому что для некоторых любить на расстоянии вполне естественно. А потом они встретились, и когда она улыбнулась в мерцающем воздухе, он ощутил это в своем животе. Он повел ее к себе домой — они не говорили об этом, просто направились туда без лишних слов — и секс был сексом, волнующим, сокровенным, неловким. Для таких вещей нужно время. Но потом, покончив с ним как с необходимой формальностью, они лежали в кровати и тихо разговаривали, признаваясь во всех грехах, какие только взбредали им в голову, и отпуская их друг другу, как бывает только между незнакомцами. А потом было утро, и она одевалась, и когда он целовал ее на прощание, подумал с удивлением, что они по сути так и остались незнакомцами. За всю жизнь он так и не смог понять, как сойти с этой точки и продвинуться куда-то дальше. Вся тема построения отношений с нуля казалась каким-то необъятным многотрудным предприятием, от одной мысли о котором опускались руки. И все же…

Несмотря на всю странность случившегося, на то, как мучительно давался даже пустячный разговор при безжалостном свете дня, несмотря на поспешность, с которой она собиралась, и на его желание остаться наедине со своими страхами, несмотря на все это, он чувствовал что-то, чего не испытывал много-много лет — той теплой энергии, разливающейся в его груди и наполняющей все его существо. Он мог любить ее всю жизнь, мог больше никогда не увидеть — и то, и другое было в равной степени вероятно, — но эта энергия была неопровержимым долгожданным доказательством того, что его израненное, надтреснутое сердце еще не совсем окаменело.