Мир до и после дня рождения - Лайонел Шрайвер

К ее радости, место оказалось во втором ряду, рядом с дородным мужчиной, презентовавшим ей билет. Следовало сразу догадаться, что их места будут рядом, раз он собирался на игру с другом. Ирина постаралась изобразить на лице приветливую улыбку нормального человека.

Развязным тоном, подходящим больше для шоу, ведущий сообщил, что «Ракета не нуждается в представлении», и принялся его представлять. Ирина была знакома с некоторыми фактами биографии Ронни О’Салливана. Он выиграл множество призов — за максимальную серию на юниорском турнире, за выдающийся клиренс в девяносто два очка, он стал самым молодым победителем рейтингового турнира за всю историю. Из-за занавеса появился Ронни, приветственно подняв кий.

Молодого человека двадцати с небольшим лет можно было, безусловно, назвать красивым, но никак не милым — бледный, с длинными волосами, которые, вероятно, приходилось мыть каждый день, но при этом они все равно выглядели сальными. Лицо казалось грубо высеченным, брови слишком низкими, а каждая черта вырисованной слишком жирным мазком.

Ирина многое знала о Ракете. Его жизнь была написана разноцветными красками: родители держали порнографический магазин, пока отца не посадили за убийство, мать вскоре заключили в тюрьму за неуплату налогов. Манера произносить слова выдавала его пролетарское происхождение, что подтверждали и недавние послематчевые интервью: «Мне нао было доадатся…» (Роскошь, которой начисто лишены все бедняки в Британии, именно согласные.)

Что до игры Ронни, то она была яркой, агрессивной и — когда он был в отличной форме, что случалось не всегда, — почти идеальной.

Лоренс его ненавидел. Его привычку ныть после каждого проигранного матча, показываться перед камерами с удрученно-подавленным видом и клясться больше никогда в жизни не играть в снукер Лоренс характеризовал как поведение ребенка. Самой возмутительной чертой Ронни с точки зрения Лоренса была его манера невнятно произносить слова, он называл его «талантливый болван» — с ударением на слове «болван».

Рэмси был уверен, что парень никогда не сможет полностью использовать свой потенциал, если не будет следовать правилу: все или ничего. (Ронни либо раздувался от лести, как суккулент, или увядал, как петуния без воды.) Известный своей галантностью, Рэмси не признавался в том, что испытывал и такие эмоции, как обида, зависть, горечь, хотя имел к ним склонность. Таксист выразил коллективные настроения: если бы в игре имел значение темперамент, а не техника, Рэмси Эктон смог бы вернуть свои прежние позиции. Как родители противоречиво относятся к успехам ребенка, так и Рэмси нервничал, вспоминая достижения прошлых лет, и выстреливал шарами в лузы, словно бомбил вражеские окопы. Любому человеку неприятно, когда ему находят замену.

Ведущий представил Рэмси Свиста Эктона; должно быть, невероятно тяжело постоянно слышать слова «финалист шести чемпионатов мира». Стоило распахнуться занавесу, как болельщики старшего возраста вскрикнули: «Ура», однако, в сравнении с приветствием О’Салливана, аплодисменты затихли быстрее.

И все же сердце Ирины таяло. Красив, хоть и грубой красотой, возможно, но Ронни О’Салливан и в подметки не годился Рэмси Эктону. Ронни подходил, лишь чтобы тянуть плуг, в то время как Рэмси был породистым скакуном с длинными мускулистыми ногами и красиво постриженными «щетками» за копытом, с порывистыми, резкими движениями борца, раззадоренного данной сопернику форой, с классическими чертами и царской грацией в осанке. Ронни О’Салливан выглядел на его фоне вульгарным, чванливым мужланом.

Аплодисменты оказались неожиданно громкими, Ирине не удалось пробиться сквозь них и привлечь внимание Рэмси. Она не знала, следует ли ей пытаться встретиться с ним взглядом и тем самым отвлечь от главной задачи. Единственное, чего бы она никогда не посмела сделать, — помешать любимому настроиться на победу в матче.

Свет погас, трибуны затихли, игра началась. Ронни ошибся, не забив красный в боковую лузу. Рэмси бросился в бой. Азарт и риск — родные братья, красные шары полетели в лузы. Он провел серию из пятидесяти шести очков, чего, к сожалению, было недостаточно, чтобы взять фрейм. Стоило Ронни вернуться к столу, он уничтожил все заслуги соперника с таким рвением, каким прожорливый едок поглощает блюда со шведского стола. При счете семьдесят против семидесяти шести Ракета забил последний черный шар, рикошетом отправив биток крутиться по столу. Дурной тон в снукере.

Ирина первый раз присутствовала на матче по снукеру и первый раз ощутила, что ей не хватает приглушенных реплик комментаторов Би-би-си, неожиданной полемики с вкраплениями исторических сведений и возгласов: «Какой мастерский удар, Клайв!» Звук игры сейчас казался совершенно непривычным, изредка нарушаемый шепотом и громкими вдохами. Но по мере того как развивался второй фрейм, она начала ценить всю прелесть наблюдения за движениями игроков без журчащего за кадром голоса, подсказывающего, что думать о выполненном игроком ударе и удачном выходе на розовый. Отсутствие звукового сопровождения помогло услышать разносящееся всего несколько секунд по залу эхо от каждого соприкосновения шаров и едва уловимую, словно барабанную дробь, издаваемую при соприкосновении красного с краями лузы. Скользящие у стола в полном молчании игроки превращали действо не в спортивный поединок, а в некий ритуал, создавали мистическую, неповторимую атмосферу католической мессы, где проповедь читают на непонятной латыни. Следить за игрой было сложнее, чем протягивать ложку для причастия. Это требовало больше внимания.

А у Ирины действительно возникали проблемы с его концентрацией. Перед глазами постоянно всплывало лицо Лоренса, стоящего под дождем у подъезда, она физически ощущала исходящие от него слабые волны всепрощения. Сейчас в зале, среди нескольких сотен зрителей, Рэмси не принадлежал ей, даже в самом фрагментарном смысле. Толпа заставляла ее гордиться им, как несомненной звездой, и обижаться за то, что его сделали игрушкой, которой каждый хотел обладать. Ей достался бы такой крохотный кусочек любимого мужчины, что его привлекательность становилась пыткой.

Что она здесь делает? Приехав одна на южное побережье Англии, она почувствовала себя убежавшей из дома школьницей, которой негде теперь спать и нечего есть, понимавшей, что весь план ее был изначально неправильным, но продолжавшей брести дальше по улице с плюшевым зайцем под мышкой и печеньем «Орео» в руке, дожидаясь, когда ее заметят полицейские. Может, лишь несговорчивость и неуступчивость вытолкнули ее сегодня днем из дома?

Согласно информации на мониторе над головой, пока она дрейфовала в водах своих мыслей, Рэмси проиграл три фрейма подряд. Ирина постаралась сосредоточиться на пятой партии. Схема повторилась: Рэмси оказал существенное, но вполне преодолимое сопротивление. Как только Ракета включался в игру, Рэмси оставалось лишь медленно потягивать «Хайленд спрингс».

Вероятно, спорт сегодня не очень увлекал Ирину, но вскоре она нашла себе занятие по настроению. Два игрока являли зеркальное отражение друг друга, что подтверждало выведенную Лоренсом аксиому о том, что в конечном счете «в снукере мастер играет против себя». Ибо если Ронни О’Салливан что-то изучал в своей жизни (что весьма спорно), то это игра Рэмси Эктона. Происходящее имело некоторые черты эдипова комплекса — человек пытается подчинить себе мужчину, его породившего.