Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий - Харуки Мураками

Цкуру слегка опешил. Черная лепит из глины посуду?

– Вот уж не знал, что она обожает керамику, – сказал он.

– Увлеклась она этим не сразу, – пояснил Эдварт. – Уже после обычного университета поступила в Институт искусств Айти, на отделение прикладных ремесел. Там-то мы с нею и встретились.

– Вот как? Я-то знал ее только лет до двадцати.

– Так вы с ней школьные друзья?

– Именно.

– Цкуру Тадзаки-сан… – Эдварт будто заново покатал это имя на языке. Прищурился, порылся в памяти. – А знаете, мне ведь Эри о вас рассказывала! Вы один из той «неразлучной пятерки», верно?

– Да, все так. «Нерушимый союз пятерых».

– На нашу свадьбу в Нагое из вас четверых пришло трое. Красный, Синий и Белая… Так, кажется? Ребята с «цветными» фамилиями?

– Точно, – сказал Цкуру. – Я, к сожалению, не смог.

– Ну зато сейчас сумели вырваться. – Эдварт радушно улыбнулся. По его золотистым усам пробежали яркие искры, как по дровам в костре. – Так вы, Тадзаки-сан, путешествуете?

– Ну да, – только и ответил Цкуру. Объяснять, как все на самом деле, пришлось бы слишком долго. – Отправился мир посмотреть, заехал в Хельсинки. Подумал, что неплохо бы в кои-то веки свидеться с Эри, вот в итоге к вам и добрался. Решал я все как-то спонтанно, поэтому заранее предупредить не успел. Надеюсь, вы не в обиде?

– Что вы, какие обиды? Да мы просто счастливы, что вы добрались к нам через полмира! Как удачно, что я сегодня решил остаться дома. Вот Эри обрадуется…

Хорошо, если так, подумал Цкуру.

– А можно взглянуть на ваши работы? – спросил он, показывая на полки вдоль стен.

– Конечно! Берите в руки, не стесняйтесь. Ее работы и мои стоят вперемежку, но их можно легко различить по ощущению. Думаю, вы сразу разберетесь, где чье.

Бродя вдоль полок, Цкуру разглядывал керамическую посуду – чашки, миски, тарелки. Иногда попадались вазы или кувшины.

Как и сказал Эдварт, авторство каждого мастера угадывалось с первого взгляда. Гладкая фактура, пастельные тона – это, конечно, работы мужа. Цвета – где гуще, где прозрачней – перетекают из оттенка в оттенок неуловимо, как ветер или вода, при этом – никаких рисунков, узоров или орнамента. Натуральный цветовой переход – рисунок сам по себе. Создание же всех этих переходов и переливов требует высочайшего мастерства. Это Цкуру легко представил, даже ничего не смысля в керамике. Намеренно скупой, без украшательства дизайн и ласкающая пальцы поверхность – вот что отличало творения Эдварта. Несомненно, в основе своей они питались традициями Северной Европы, но их отрешенная простота говорила и о влиянии японской гончарной школы. Удивительно легкие, сами ложатся в руку, очаровывают проработкой деталей. Настоящие шедевры, на такие способны очень немногие мастера. Нечего и говорить: на фабрике массового производства природный дар Эдварта просто никому бы не пригодился.

Посуда Эри была куда проще и технически явно проигрывала работам Эдварта в изяществе и филигранности. Грубоватые, с толстыми стенками и неровными краями, ее кружки и тарелки никак не дотягивали до столь же пронзительного великолепия. И все-таки от них исходила некая чудесная, расслабляющая теплота. Их диспропорции и шероховатости успокаивали, как одежда, сшитая из натуральных тканей, или перила веранды, на которых можно сидеть и разглядывать плывущие по небу облака.

На ее посуде, в отличие от керамики мужа, рисунки были всегда. На каждую чашку или тарелку будто случайным ветром нанесло листьев и то рассеяло как попало, то собрало в единый клубок, мелких и заковыристых. Эри разбрасывала их по общему фону в самых разных сочетаниях, а зрителю эти композиции казались то ностальгическими и печальными, то веселым буйством фантазии. Пожалуй, нечто похожее можно увидеть на ткани старых кимоно. Пытаясь понять, из каких же элементов эти рисунки состоят, Цкуру подносил их как можно ближе к глазам, но чем пристальнее смотрел, тем лишь больше запутывался. Какие-то непонятные загогулинки, не более. А глянешь издалека – обычные палые листья в осеннем лесу, по которым беззвучно крадутся безымянные дикие звери.

Для нее, в отличие от мужа, цвет служил не более чем фоном для рисунков. Как оживить изображение, как заставить его проступать из глины в нужном виде, зависело от правильно выбранного оттенка. И хотя краски на ее посуде всегда были бледными и невнятными, сами рисунки от этого только выигрывали.

Перебирая в руках посуду Эдварта и посуду Эри, Цкуру сравнивал то и другое на глаз. Должно быть, эта пара достигала подобного баланса и в жизни. Контраст между их работами лишь подчеркивал: каждый из них творит в своем стиле, но искренне радуется тому, что отлично получается у другого.

– Возможно, в том, что я хвалю работы своей жены, есть что-то неправильное, – сказал Эдварт, наблюдая за реакцией Цкуру. – Как это по-японски… Кумовство, да?

Но Цкуру лишь усмехнулся и ничего не ответил.

– Но я говорю это не как муж! Я взаправду обожаю ее творения. Наверняка очень многие могут ваять посуду и поизящней, но в том, что делает она, не тесно. Там много свободного места. Простор для души… Жаль, не могу выразиться конкретнее.

– Очень хорошо понимаю, о чем вы, – заверил его Цкуру.

– Именно эта способность и послана ей свыше. – Он указал пальцем куда-то в потолок. – Дар Небес. И я даже не сомневаюсь, что дальше как художник она будет только расти. Свободного места у нее впереди хоть отбавляй.

Снаружи залаяла собака, очень радостно и дружелюбно.

– А вот и Эри с дочками, – сказал Эдварт, обернувшись к двери, встал и направился к выходу.

Цкуру осторожно поставил очередное творение Эри на полку. И, не двигаясь с места, стал ждать, когда она появится на пороге.