Проблема Спинозы - Ирвин Д. Ялом

— Могу ли я позволить себе дерзость побольше расспросить о вашей армейской службе, герр Гитлер? — спросил Дитрих Эккарт. — Что меня особенно интересует — это ваше звание. У вас такой явный командирский потенциал! Вам следовало бы иметь высокий чин, а вы — всего лишь капрал.

— Задайте этот вопрос моим старшим офицерам. Подозреваю, они скажут, что потенциально я — великий лидер, но наотрез отказываюсь идти у кого-то на поводу. Однако намного важнее факты, — он повернулся к Альфреду, чтобы удостовериться, что тот делает заметки. — Я был награжден двумя Железными крестами за храбрость. Можете свериться в армейских источниках, герр Розенберг. Хороший журналист должен проверять факты, даже если бывают моменты, когда он предпочитает их не использовать! Я дважды был ранен в боевых действиях на фронте. В первый раз это были осколочные ранения в ногу. И, вместо того чтобы наслаждаться длительным отпуском, положенным выздоравливающим, я настоял на том, чтобы немедленно вернуться в свой полк. Второе ранение было подарком от наших британских друзей — горчичный газ. Нас было несколько человек, мы временно ослепли и выжили только потому, что один из нас ослеп лишь наполовину. Он вывел нас, держащихся за руки, с линии фронта к госпиталю. Меня лечили в госпитале Пазевалька[80]и выписали около года назад с незначительным повреждением голосовых связок.

Альфред, быстро строчивший заметки, оторвал от них взгляд, чтобы сказать:

— Сегодня ваши голосовые связки звучали вполне мощно и бодро.

— Да, так и есть. Это странно, но те, кто знал меня до ранения, говорят, что иприт, похоже, только усилил мой голос. Поверьте, я не колеблясь стану вновь использовать его против французских и британских преступников!

— Вы превосходный оратор, герр Гитлер, — проговорил Дитрих Эккарт, — и я думаю, что вы станете бесценным приобретением для нашей партии. Скажите мне, вы проходили какую-нибудь специальную подготовку для публичных выступлений?

— Очень недолгую, в армии. Я произнес экспромтом несколько речей перед другими солдатами, и меня отправили на курсы ораторов, а потом назначили читать лекции возвращающимся германским военнопленным о главных опасностях, угрожающих Германии: о коммунизме, евреях, пацифизме и неповиновении. К моему послужному списку приложен рапорт моего командира, где он называет меня «прирожденным оратором». И я в это верю. У меня есть дар, и я намерен использовать его на благо нашей партии.

Эккарт продолжал расспрашивать Гитлера о его образовании и круге чтения. Тут Розенберга ждал сюрприз: Гитлер оказался художником, и Альфред от души посочувствовал его возмущению в адрес евреев, захвативших власть в Венской художественной академии и отказавших ему в поступлении в школу живописи. Они договорились как-нибудь вместе отправиться на этюды. В конце вечера, когда гости собирались расходиться, Эккарт попросил Альфреда ненадолго задержаться, чтобы обсудить кое- какие рабочие вопросы. Когда они остались одни, Эккарт, игнорируя возражения Альфреда, налил им обоим бренди и произнес:

— Ну, что ж, Альфред. Он явился! Думаю, сегодня вечером мы встретились с будущим Германии. Он неотесан и неладно скроен — ему многого не хватает, я понимаю. Но в нем есть сила — и какая сила! И все чувства у него — правильные. Ты не согласен?

Альфред нерешительно помялся.

— Я вижу то, что видите вы. Однако думаю о выборах — и явственно представляю себе некоторые сегменты избирателей Германии, которые могут с вами не согласиться. Разве смогут они принять человека, который ни дня в своей жизни не провел на университетской скамье?!

— Ха! Один человек — это один голос! А подавляющее большинство, как и Гитлер, проходили свои университеты на улицах.

Альфред отважился на дальнейшие возражения:

— Тем не менее я верю, что величие Германии создавали наши великие личности — Гете, Кант, Гегель, Шиллер, Лейбниц… Вы не согласны?

— Именно поэтому я и попросил тебя остаться. Он нуждается… как бы это сказать? В полировке. В огранке. Он много читает, но слишком выборочно, и нам надо заполнить пробелы. Это, Розенберг, будет нашей задачей — твоей и моей. Притом делать это мы должны осторожно и тонко. Я ощущаю в нем великую гордость, и перед нами стоит геркулесова задача — дать ему образование так, чтобы он об этом не догадывался…

Альфред шел домой, и в походке его ощущалась тяжесть. Будущее стало вырисовываться перед ним яснее. На сцене разворачивалась новая драма — и, хотя он был теперь уже уверен в том, что будет членом труппы, назначенная ему роль оказалась не той, о которой он мечтал.