Белые зубы - Зэди Смит

И Самад, взяв Поппи за руку, решительно устремился вперед. Безумная Мэри на мгновение замерла, как громом пораженная, а потом бросилась к церкви поливать слюной прихожан.

Поппи вытерла со щеки испуганную слезинку и, вздохнув, произнесла:

— Какое самообладание! Потрясающе!

Но Самад был увлечен видением: его прадед Мангал Панде поднимает мушкет, чтобы отстоять традиции.

— Это семейное, — сказал Самад.

Позже Самад и Поппи, оставив позади Харльсден, прошлись по Доллис-хилл, а когда оказались в опасной близости от Уиллздена, Самад, дождавшись заката, купил коробку липких индийских сладостей и свернул в парк Раундвуд — полюбоваться последними цветами. Он болтал без умолку, стремясь сублимировать физическое желание, но ничто не разжигало его так, как болтовня. Он рассказывал Поппи о Дели 1942 года, о Сент-Олбансе[49]1972-го. Она жаловалась, что любовники ей вечно попадаются не те, а Самад, не смевший не то что критиковать Алсану, но даже упомянуть о ней, сосредоточился на детях: Миллат, негодник, любит крепкое словцо и смотрит по телевизору какие-то дикие передачи, а Маджид мало бывает на солнце. Что делает с его детьми эта страна, хотел бы он знать, какими они станут?

— Ты мне нравишься, — сказала она наконец. — Очень. Ты такой смешной. Ты знаешь, что ты смешной?

Улыбнувшись, он покачал головой.

— Не подозревал, что я великий комик.

— Да-да, ты правда смешной. Помнишь, что ты сказал про верблюдов? — Она залилась заразительным смехом.

— Что?

— Про верблюдов, когда мы гуляли.

— А, что «мужчины похожи на верблюдов: лишь одному из сотни можно доверить жизнь».

— Точно!

— Это не шутка, а цитата из сборника Бухари, книга восьмая, страница сто тридцатая, — сказал Самад. — Между прочим, верно подмечено. Думаю, это истинная правда.

— Все равно смешно!

Она прижалась к нему и поцеловала в ухо.

— Я серьезно, ты мне нравишься.

— Я гожусь тебе в отцы. Я женат. Я мусульманин.

— Что ж, значит, наши выходные данные нам не соответствуют. И чего?

— Что еще за «и чего»? Разве можно так сказать? Похоже, грамматику в наши дни помнят одни только иммигранты.

Поппи хихикнула.

— Так как же?

Но Самад закрыл ее рот ладонью и какое-то время смотрел на нее, словно хотел ударить.

— А так? Никак. Ничего смешного в данной ситуации нет. Ничего хорошего тоже. Но я не собираюсь обсуждать с тобой, что в нашем случае хорошо, а что плохо. Давай перейдем к тому, из-за чего мы здесь, — резко сказал он. — От метафизического к сугубо физическому.

Поппи отодвинулась на край скамейки и замерла, уткнувшись локтями в колени.

— Знаю, — медленно произнесла она, — что в этом все дело. Но не нужно говорить со мной в таком тоне.

— Прости меня. Я был неправ…

— Тебя так мучает совесть, что я… у меня такое чувство, что…

— Да, прости. Я не…

— Ты можешь уйти, если ты…

Обрывки фраз. Сложить их — выйдет меньше того, с чего начали.

— Я не хочу уходить. Я хочу тебя.

Немного воспрянув духом, Поппи улыбнулась печальной и глуповатой улыбкой.

— Я хочу провести ночь… с тобой.

— Это хорошо — отозвалась она. — Потому что пока ты покупал сладости, я зашла в соседний магазин и кое-что для тебя купила.

— Что же это?

Она полезла в сумку, и за ту коротенькую минутку, пока она рылась в помадах, ключах от машины и рассыпавшейся мелочи, случились две вещи.

1.1 Самад закрыл глаза и услышал «Для чистых все чисто», а следом сразу же — «Точнее не скажешь».

1.2 Самад открыл глаза и отчетливо увидел возле эстрады двух своих сыновей — те грызли белыми зубами восковые яблоки, махали ему и улыбались.

И тут торжествующая Поппи подняла голову и протянула ему кусок красного пластика.

— Зубная щетка — сказала она.