Новые записки санитара морга - Артемий Ульянов

— Томочка, я безумно рад, что мы встретились, просто безумно. Ты восхитительная, восхитительная. За тебя и только за тебя! — поднял мужчина тост. И сказал еще что-то, но музыка помешала мне понять, что именно. Выпили. Он — махом и чуть поморщился. Она только половинку, торопливо запив соком.

«Значит, она Тамара. И они давно не виделись. Старая любовь. Или все-таки жена, но бывшая? — шелестело у меня в мозгу, когда я наливал себе еще одну. — Может, не виделись лет двадцать, и вдруг. Талоны на обед, «Столичная» — и новый виток».

Попытался представить их тридцатилетними, и они на несколько мгновений ожили для меня в той молодой жизни, которую я им придумал. «Были вместе, любили друг друга на взлете жизни, потом разрыв. и снова вместе, да уже на закате», — подумал я.

И после замер. Новая волна теперь пришла откуда-то сбоку, заново перестроив пельменную, но уже на новый лад. Кто-то знакомый, но точно не я, вдруг заговорил за грудиной бархатным баритоном. Голос сильно смахивал на Эммануила Виторгана.

«Смотри, мил человек, какая картина получается, — начал он, вздохнув. — Вечером, после семи, сюда всякой алкоты понабьется. Будет музыка орать в три раза громче, накурено страшно. А потому тебя там не будет, нечего тебе там делать. Ты будешь здесь в три часа дня, в обед. Пенсионеры приходят на обеды, они же не работают. Льготники. А ты как сюда попал? Ты тоже льготник, у тебя ж сокращенный рабочий день, вот потому и попал. Может, тебе сказать — зачем?» — неожиданно спросил он.

«Да понял я все, понял», — отмахнулся я от него.

«Поделишься?» — вкрадчиво спросил Виторган и кашлянул.

«Поделиться — ладно. — согласился я. Проглотив перцовку, закусил, вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула и обвел взглядом зал. — Значит, так. Те, кто сюда приходит с талонами, получили их в районном муниципалитете. Получается, что все они здесь прописаны. И когда придет их время, они по-любому попадут к нам. Если уйдут ненасильственно, конечно. А пока они тут, со мной. А из маршрутки я выскочил и сюда ломанулся, потому что увидеть их живыми должен. За каждым моим трупом, за сотнями рабочих часов, стоят толпы таких, как они. И вот эта пельменная — тому живое подтверждение».

«И всего-то?! — с насмешкой изумился Виторган. — А дальше?»

«А дальше — лестница, — устало признался я, глядя на наколотый на вилку пельмень. — Сначала вверх, потом вниз. Я сейчас на той ее части, которая вверх идет. А те, кто здесь со мной, на другой. Она ведет их вниз. Теперь все».

«Нет, ошибаешься, товарищ Антонов, ошибаешься, — с чувством растягивая слова, произнес внутренний голос, так похожий на голос известного артиста.

— Совсем не все. Главное в том, что случится это с тобой быстро и неотвратимо. Буквально вот-вот твоя лестница пойдет вниз, сюда, к ним. Они — это ты. А потому смотри внимательнее. Как ты думаешь, родился уже санитар, который будет тобой заниматься? Вдруг уже, а? Времени у тебя в обрез. Даже если до ста жить будешь, все равно мало. Не успеешь оглянуться — и время тебя сожрет».

«Спасибо! Правда, очень страшно. Хотя и не новость», — огрызнулся я.

«А если не новость, тогда какой вывод? Что делать-то?»

«А что здесь сделаешь??!»

«Надо рвать пищевую цепочку! Рвать к чертям собачьим», — уверенно сообщил Виторган.

«А можно поподробнее?»

«Работать, чтобы жрать и отдыхать, и потом опять работать. Жизнь в обеспечении существования. Но если делать что-то, что не вписывается в схему, то схема ломается. Не сразу, но обязательно ломается. Цепочка рвется, и ты свободен. Нет страха смерти. В твоей жизни тогда появляется нечто, что смерти неподвластно».

«Да, есть у меня такое. Это книжки мои», — сказал я, вертя в руках пустой графинчик.

«Правильно, и надо идти дальше. Думаешь, на кой хрен сильные мира сего на благотворительность миллионы швыряют? Они рвут пищевую цепочку. И чем дольше они это делают, тем они сильнее. Так что — пиши давай больше!» Мы помолчали.

«Аид, это ты?» — вдруг спросил я, неожиданно даже для самого себя.

«Кто, я? Нет», — быстро ответил внутренний голос.

«А мне вот кажется, что ты. Так это ты меня сюда притащил, да?» — наседал я.

«На фиг надо! — возмутился тот. — Ты сам пельменей захотел».

И пропал.

Вынырнув из фантасмагории внутреннего диалога, я нашел пельменную уже более оживленной. Кавалер читал Тамаре Есенина, держа ее за руку и значительно заглядывая ей в глаза на особо трогательных местах. Сквозь музыку доносились лишь обрывки про кабак. Гена сосредоточенно ковырялся в тарелке, а Саныч заплетающимся языком громко говорил с кем-то по сотовому, наконец получив право голоса.

— Сначала вверх, потом вниз. Рвать пищевую цепочку, — пробормотал я себе под нос и попросил счет.