Ольга - Бернхард Шлинк

5 апреля 1914 г.

Герберт, любимый!

Сегодня Вход Господень в Иерусалим, мы пели «Осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне», и я думала: эх, был бы у меня большой хор и оркестр! Но и в моем хоре есть сильные голоса, а орган – чем не замена оркестру? Я дирижировала, играла, пела, и пастор, который обычно ничего не говорит, сегодня меня похвалил.

У нас резко похолодало, в газете пишут, что таких морозов в апреле не бывало с 1848 года, то есть от начала записи метеорологических наблюдений. Морозы побили расцветшие плодовые деревья, неимущие семьи ломают головы, как наскрести денег на покупку угля. У меня топится печка, в чайнике горячий чай, но мне совестно, что я так хорошо живу. Надеюсь, коварство погоды тебя не затронет.

Герберт! Минуту назад я, отложив письмо, подошла к буфету, а там, за банками с сахаром и медом, обнаружила твои записи. Неужели ты спрятал их от меня? Или ты подыскал им укромное место, чтобы я не сердилась, нечаянно натыкаясь на них? Да разве могу я сердиться из-за твоих записей!

Да. Все-таки могу. Я прочитала их и рассердилась. Волшебство далей, просторы африканской пустыни и Арктики, томительная тоска, влекущая тебя неведомо куда и зачем, твои колониальные фантазии – ну что за воздушные замки! Понимаю, ты строишь их не в одиночку. Недели не проходит, чтобы я не прочитала о великом будущем, которое, дескать, ждет Германию на морях, в Африке и в Азии, о значении наших колоний, о мощи нашей армии и флота, о величии Германии. Можно подумать, мы выросли из своей страны, как вырастают дети из одежек, и теперь нам нужна новая страна, побольше.

Твои мечтания долгое время были честнее, чем у всех остальных. Ты любил пустоту – пустоту африканских равнин и – ее ты еще не знал, но она тебя манила – пустоту Арктики. Потом ты стал мечтать о плантациях, фабриках и рудниках в пустыне и о Северном морском пути – так ты прикрывал свою любовь к пустоте, подобно тому как политики и газеты прикрывают свою любовь к пустоте разными экономическими и военными выгодами. Но дело не в целях. Они – хвастливое мальчишеское пустозвонство, и величие Германии тоже хвастливое мальчишеское пустозвонство. Иногда я слышу или читаю в газетах, что скоро будет война. Если война, то ничего, ровным счетом ничего из колоний не удастся удержать, никто не оставит Германии эти пышные одежды, которые ей вовсе и не нужны.

У французов, англичан и русских – у всех давно есть свое отечество, тогда как отечество немцев долго существовало лишь в мечтах самих немцев, да и не на земле оно, а на небесах, – почитай об этом у Гейне. А на земле немецкий народ был раздроблен, разорван. Когда Бисмарк наконец создал немецкое отечество, фантазирование уже вошло у немцев в привычку. Они уже не могут остановиться в своих фантазиях. Теперь они мечтают о величии Германии, о ее великих победах на морях и на далеких континентах, грезят об экономических и военных чудесах. Эти фантазии устремляются в пустоту, и то, что вы любите, чего вожделеете, – пустота. Ты пишешь о самоотверженной преданности великому делу, однако это означает лишь устремление в пустоту, в небытие. Мне страшно при мысли о небытии, куда тебя неудержимо влечет. Этот страх даже сильней моего страха, что с тобой может случиться несчастье. Раньше, когда ты писал обо всем этом, я не принимала твои писания всерьез. Они были мне чужды, но я думала, это все не беда – ведь ты был рядом, близко. А теперь ты далеко. В записках, которые я прочитала, мне предстает незнакомый, чужой человек, и я осознаю, что ты и раньше, когда писал все это, был мне чужим.

Отчаянно пытаюсь тебя удержать.