Pasternak - Михаил Елизаров

Теософам приходилось довольно часто обращаться к Библии. Эта неудачная копия древнеиндийских Пуран с грехом пополам объединяла мировые легенды и аллегории. Насильственно приспособленные под историю еврейского народа, они наиболее подверглись искажениям в христианской интерпретации. Пророки и апостолы рассуждали о божественном как чукотские оленеводы о шоколаде. И теософам, с детства знающим как вкус всех духовно-кондитерских продуктов, так и названия ингредиентов, их составляющих, приходилось реабилитировать высказывания этих старательных, но, в общем-то, малообразованных людей до высот эзотерической мысли.

Библейская лестница Иакова была теософским прообразом вечной Эволюции. На ступеньку выше человека стояли Высшие Разумы, они же — Солнечные Предки, Великие Души, Махатмы, Манасы, Манасапутры, Сыны Света, Дхиан-Коганы, Христосы, Будды Сострадания. Они излучали в нижестоящее царство свои низшие принципы и энергии, невероятно высокие и светоносные по сравнению с человеческими, и тем духовно развивали его. Над Высшими Разумами также находились подошвы их божественных родителей, питавших своими низшими энергиями их царство. Под человеческими подошвами был животный мир.

Так, вся всемирная эволюция представала бесконечным воспитательным процессом низших энергий, эманирующих сверху вниз. «Низшее» хоть и звучало несколько непрезентабельно, не было Злом, потому что, по словам ярой половины Художника, Эволюция создала относительность всех понятий.

Древняя аллегория о падших ангелах рассказывала историю устремленных законом Вечной Эволюции и кармы Дхиан-Коганов (в иудо-христианских терминах — Архангелов), падших с Венеры, чтобы воплотиться на Земле в своих астральных двойников, в людей земли, пребывающих в животном состоянии.

Первородный грех оказывался искаженной церковью мировой аллегорией, ключей к которой у христианских отцов-то и не имелось. В теософии грехопадение не содержало греха. Наоборот, в древних символах оно объяснялось как пробуждение ума в человеке.

Рай приравнивался к состоянию блаженного животного безмыслия. Змий открывал перволюдям глаза, являясь символом Высших Предков, искушавших человека могуществом разума и его возможностями. И только не имеющие эзотерических ключей христиане исключали себя из мирового списка народов, поклонявшихся священному символу в личине змея или дракона. Мужеподобная рассуждала о мифическом драконе — Мастере оккультных наук — и приязненно поглядывала на китайцев, у который драконов было много.

Христиане, похитившие у евреев Библию, ничего не поняли из эзотерического учения — так говорила Мужеподобная. Они не отдавали отчета, что их крест — это символ древа и змия, а не орудие пытки, на котором умер знаменитый религиозный реформатор Палестины. С тем же успехом монархисты Франции восемнадцатого века могли носить на шее гильотину как символ, обезглавивший их любимого монарха.

Благоразумные еврейские первосвященники, знавшие частично эзотерическую символику, остерегались проклинать Люцифера — не в пример христианским, не подозревающим, что предают они анафеме космическое отражение Бога, проявленное в Материи.

Приводились слова Христа из откровения Иоанна Богослова: «Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя». Христос открытым текстом заявлял, что он и есть Люцифер. «Но кто сейчас слышит Христа?» — вздыхала теософия и в который раз поминала церковников, умеющих переворачивать истинный смысл сокровенного знания.

Только невежественное христианское богословие называло Люцифера или Дхиан-Когана, который выдает себя за Христа, просто — Антихристом…