Лягушки - Мо Янь

Дочка весь вечер с плачем звала маму, и уложить ее никак не удавалось.

– Может, у родителей она, сходи посмотри, – предложила матушка.

С ребенком на руках я отправился к дому тестя и постучал. Ворота приоткрыл сам тесть.

– Вань Сяо Пао, – сказал он через щелочку, – моя дочь вышла замуж в твою семью, так что она из твоей семьи, кого же ты прибежал искать здесь? Если с дочерью что случится, я тебе счет предъявлю.

Я пошел к Чэнь Би. Ворота на замке, во дворе темно, хоть глаз выколи. Пошел к Ван Ганю, долго стучал в ворота, собачонка за ними облаяла меня как сумасшедшая. Зажегся фонарь, ворота открылись, в них появился Ван Цзяо с палкой в руках и рыкнул:

– Кого надо?

– Дядюшка, это я.

– Вижу, что ты, кого надо?

– А Ван Гань дома?

– Умер он! – бросил Ван Цзяо и захлопнул ворота.

Ничего он, конечно, не умер. Я вспомнил, что когда последний раз навещали родственников, слышал, как матушка говорила, что его Ван Цзяо выгнал из дома, и теперь он ошивается где-то поблизости, иногда показывается в деревне, но где он живет – неизвестно.

Дочка так уревелась, что у меня на руках и заснула. Я так и бродил с ней по улице. На душе тоска, и нечем эту тоску развеять. Два года назад в деревню наконец провели электричество, и теперь за деревенским парткомом на двух бетонных столбах с парой громкоговорителей повесили еще и фонарь. Под фонарем установили бильярдный стол, покрытый мягкой синей тканью, и на нем с азартными криками играла молодежь. На квадратной табуретке неподалеку сидел мальчик лет пяти с игрушечным синтезатором, из которого можно извлекать простые звуки. По форме лица я понял, что это сын Юань Сая.

Напротив как раз располагались недавно поставленные широкие ворота его дома. Поколебавшись, я все же решил увидеться с ним. В душе стало ужасно гадко, когда я представил себе, как он снимает у Ван Жэньмэй кольцо. Будь он настоящий доктор, я бы и слова не сказал, но он… Мать его!

Мой приход немало поднапугал его. Он сидел один за небольшим столиком на кане и выпивал. На столике были расставлены блюдце с арахисом, тарелочка с консервированными анчоусами и большая плошка с омлетом. Он босиком спрыгнул с кана и настоятельно стал приглашать меня выпить. Жене велел добавить закусок. Она тоже училась вместе с нами, лицо все в беловатых оспинках, вот ее и прозвали Ма Хуар – Потертый Цветочек.

– Жить небольшой семьей уютно! – сказал я, усаживаясь на табуретку возле кана. Хоть я и поотнекивался, Ма Хуар приняла у меня дочку, сказав, что положит на кан, и та будет спать крепко-крепко.

Она почистила котел и зажгла огонь, собравшись пожарить мне рыбы под вино. Я стал удерживать ее, но в котле уже зашипело масло, и вокруг разнесся его аромат.

Юань Сай стал настаивать, чтобы я снял обувь и забрался на кан, но я собирался посидеть недолго и под предлогом того, что снимать обувь – лишняя канитель, отказался. Как он ни старался, я лишь присел боком на край кана.

Он налил стопку и поставил передо мной:

– Ты, дружище, у меня дорогой гость, до какого звания уже дослужился? Командир батальона или полка?

– Какое там, – отмахнулся я. – Скромный ротный. – Взял стопку и опрокинул одним махом. – Да и этого скоро не будет, придется возвращаться и крестьянским трудом заниматься!

– Да что ты говоришь! – Он тоже опрокинул стопку. – Ты же среди одноклассников самый перспективный. Сяо Сячунь и Ли Шоу хоть и поступили в университет – Сяо Шанчунь, эта мелочь пузатая, целыми днями на улице хвастается, мол, сынка у него в Госсовет^[63] распределили, – но куда им обоим до тебя. Сяо Сячунь – щеки широченные, а лобик узкий, два уха да оба глухи, классический образец служителя в приказе; Ли Шоу – черты лица правильные, но о большой удаче не говорят; а вот ты – ноги журавля, руки обезьяны, глаза феникса, очи дракона, если бы не родинка под правым глазом – просто государь. Вот убрать бы ее лазером, если не способным государственным деятелем, то командиром дивизии или бригады стать как нечего делать.