И пели птицы... - Себастьян Фолкс

Прошло два месяца, зима приглушила самые злые из ветров своим ледяным спокойствием, сделала тротуары опасными и остановила воду в фонтане. Большую часть дня Стивен проводил на работе, а Изабель сидела дома. Она коротала время, изменяя его убранство по своему вкусу, варила суп или готовила тушеное мясо, чтобы Стивену было что поесть, когда он вернется. По комфортабельной жизни, которую она вела в Амьене, по услужливым мальчикам-посыльным, которых посылали к ней на дом галантерейщик и бакалейщик, Изабель не скучала. То, что она проводит почти весь день, выполняя работу, которую даже Маргерит предпочитала оставлять мадам Бонне, ее не смущало. К ней часто заглядывала ее двоюродная сестра, муж которой управлял здесь аптекой, и потому одинокой она себя не чувствовала.

Ожидавшиеся в конце декабря месячные не пришли. Изабель заглянула в черный дневничок, в котором помечала даты месячных, и убедилась, что не ошибается. То же самое повторилось и в конце января. Изабель это устраивало. Ей всегда было затруднительно видеть в месячных знак новой жизни, надежды, — так говорила Жанна, когда Изабель в самый первый раз прибежала к ней, плача от страха; теперь же, когда они прекратились, ее охватило чувство исцеления. Она перестала истекать кровью; все ее силы обратились внутрь, чтобы заняться безмолвным творением. Стивену она ничего не сказала.

В одну из суббот Изабель встретилась с ним в городе после работы, и они отправились на прогулку. Заглянули в кафе, чтобы Стивен поел после дневных трудов, затем, миновав ратушу, пошли по узкой, заполненной магазинами улочке в сторону пригорода. Выдыхаемый ими парок струился за ними, пока они одолевали пологий подъем улочки. Наконец они добрались до площади, последней — за нею улочка обращалась в дорогу, которая уходила в серый и лиловатый сельский простор.

Изабель, у которой вдруг закружилась голова, присела на скамью. Лоб ее покрыла испарина, быстро остывшая под зимним ветром.

— Я принесу тебе нюхательную соль, — сказал Стивен и отправился на поиски аптеки.

Она спокойно сидела на скамье, пытаясь решить, распахнуть ей пальто, чтобы зимний воздух освежил ее, или укутаться поплотнее, чтобы не продрогнуть.

Изабель все собиралась рассказать Стивену о ребенке, которого, как она полагала, носит в себе, но что-то удерживало ее. Ей хотелось бы предъявить ему дитя сразу, без долгих тягот беременности. И не хотелось, чтобы за нею ухаживали, окружали ее особенной заботой. Она не считала, что происходившие в ее теле тончайшие органические изменения касаются кого-то еще, кроме нее, — даже ставшего их причиной мужчины.

И при том она уже любила свое дитя. Она полагала, что родит мальчика, и с легкостью воображала его открытое, улыбчивое лицо. Перед мысленным взором Изабель представал не спеленутый младенец, но молодой мужчина, бесхитростный, рослый, — прежде чем вернуться к некой незамысловатой работе в полях, он обнимал ее, словно норовя защитить. Воображение Изабель никогда не рисовало его ни ребенком, ни состоятельным, преуспевшим, внушающим ей гордость мужчиной, — нет, просто счастливым, лишенным возраста существом мужского пола.

Она думала обо всех матерях окрестных деревень и мысленно выстраивала их вдоль узкой, ведущей в город дороги. И вместе с ними к дороге выходили тысячи юных мужчин — сильных, улыбающихся, таких, каким станет ее мальчик, который тоже будет работать на земле. Все эти мужчины не знали друг друга, никогда не встречались, никогда не думали о каком-то родстве или о преданности друг другу либо стране, в которой жили, потому что такие мысли рождаются лишь во время войны.

В последнее время Изабель начала проникаться сочувствием к своим родителям, к жизни, которую они продолжали вести. Еще не родившееся дитя уже умеряло самые тревожные ее ожидания. Удовлетворенная ныне потребность сидела в ней так глубоко, что Изабель до сей поры и не ведала о ней, — как если бы осознала, что была безумно голодна, лишь после того, как насытилась. И это, похоже, изменило иерархию и пропорции ее желаний. Она чувствовала, что снова стала ближе к той девочке, какой была в родительском доме, чувствовала, что, разорвав круг родства, снова соединяется с ним. Мысль эта, хоть и успокоительная, привела с собой некоторые сомнения относительно того, что она сделала; породила желание воссоединиться с семьей или по крайней мере с сестрой Жанной. Разговора с ней Изабель жаждала сильнее, чем какого-либо другого. Жанна, думала она, должна узнать о ребенке первой.