Счастливые люди - Каринэ Арутюнова

Больше всего на свете я люблю «никуда не спешить» и «не торопясь гулять».

Я не люблю ранний подъем, спешку, суету.

Не люблю давиться завтраком, который, хоть убей, а надо съесть, потому что следующий раз еще неизвестно когда будет.

Давиться, глотать, поглядывая на часы…

Да, часы – это зло. Не зря говорят о тех, кто их не наблюдает.

Вот я и люблю гулять, не наблюдая часов.

Как мастерски, как легко лишали нас радости!

Гуляешь… ну-ну… а уроки сделаны?

Вот это самое «ну-ну», возможно, придавало краденой прогулке оттенок запретной сладости, но, определенно, лишало безразмерности счастья.

Потому что счастье не имеет границ, конца и начала, оно всегда.

Правда, нас научили в это не верить. Знаем, мол, чем все заканчивается. Чем больше смеха, тем обильнее слезы.

Радость надо заслужить. Вымолить. Отработать.

Радость недолговечна, преступна и наказуема.

* * *

В шестом классе мне, наконец, подарили часы. Самые настоящие часы на скромном черном ремешке, с настоящими живыми стрелками.

Как долго я мечтала о них!

Как вскидывала руку и подносила запястье к уху, прислушиваясь к воображаемым звукам.

Казалось, обладатель наручных часов отделен от прошлой жизни бесповоротно.

Надо сказать, что с определением времени, как и с ориентацией в незнакомой местности, у меня наблюдались некие затруднения.

Никогда не забуду шумную стайку одноклассниц на пороге моего дома.

Они торопились в кино, а часов ни у кого не было.

– Который час? Ну, есть же у вас будильник или настенные часы?

Я ринулась в спальню и, пытаясь оттянуть момент расплаты, несколько минут простояла в полумраке, сжимая в ладони подрагивающий будильник.

Я вертела его так и этак, жала на кнопочки, но стрелки загадочно тикали, не торопясь раскрыть свою тайну.

Я действительно не понимала.

И отчаянно завидовала тем, кто легко и непринужденно, вскидывая руку, ронял, – без четверти два!

Ах, что такое эта самая четверть? Попробуй пойми, что четверть и пятнадцать – это одно и то же…

И вот, новенький ремешок ладно сжимает запястье, а стрелки сладко тикают, и теперь – хохо! – теперь-то я точно знаю, сколько времени понадобится, чтобы успеть на урок сольфеджио, – проглотить бутерброд, слететь по лестнице, добежать до трамвая, перейти дорогу в сквер…

На трамвай – четверть. На сквер, в котором толпятся местные забулдыги – еще четверть. Три квартала, если считать по улицам. Целых три. Итого – полчаса.

Полчаса вечной, неделимой свободы.

Мое личное время, не отягощенное всеми этими «должен», «надо», «успеть».

Бутерброд бултыхается в животе, нотная папка бьет по ногам, а забулдыгам, похоже, до меня никакого дела нет, хотя, проходя мимо, я по привычке задерживаю дыхание и стараюсь казаться незаметной, почти невидимкой.

И только стрелки на часах заглушают звон отъезжающего трамвая, шорох листьев, прихрамывающие звуки гаммы из окна.

Я расстегиваю ремешок и заботливо перекладываю сокровище в кармашек куртки.

Но и это, пожалуй, не спасает меня.

Что-то тикает и грохочет, – назойливо, неутомимо, толкает в спину, – я ускоряю шаг, бегу, бегу.