Дивертисмент братьев Лунио - Григорий Ряжский

«А цель моя была простой, самой понятной. Воевать с немцем. Уйти на фронт и убивать фашистов. Дождаться восемнадцати и записаться в армию, не раньше призыва. А там как оно само получится, но лучше в сухопутные войска: воюя там, не умея другого, можно больше гитлеровцев положить.

Сел как-то вскоре, посчитал, прикинул остаток еды и время, что нужно было прождать до призывного возраста. Еды оставалось, если на одного, то на год с лишним, думаю. А времени – месяцев примерно одиннадцать, около того. Только вот не хотелось ждать. Подумал и решился. Бог не выдаст, свинья не съест.

Наутро пошёл к военному комиссару района, знал, где они все там размещаются, недалеко идти от нашей Фонтанки. Уже всё работало, почти как до войны. Суета, все ходят туда-сюда, бумаги носят, женщины даже там, и в гражданском, и по форме.

Спросили, чего тебе, мол, паренёк? Военный комиссар нужен, по важном делу, сказал я. Один военный усмехнулся и говорит, ну раз по важному, вон туда ступай, в ту дверь. Только если пробкой вылетишь, не обижайся, он у нас человек суровый, со строгостью, на болтологию всякую времени не имеет.

Я вошёл, а он сидит, над картой склонился или над другой бумагой какой-то, не разглядел я точно. Помню только, что он сильно кашлял, сухим таким хрипом, как папа пред самой смертью. Так астматики кашляют. И рукав пустой один, за ремень заправлен, без руки он был.

– Вам что, юноша? – он оторвался от бумаги и мельком окинул меня взглядом.

– Мне на фронт, – сказал я. – В любое наступательное подразделение.

– Ух ты! – улыбнулся комиссар. – Сразу в наступательное. А наступать-то умеешь? Лет тебе сколько, сынок?

– Лет нормально, – не растерялся я, – почти восемнадцать. И опыт работы на танковом заводе, на Кировском, на нашем. Два года стажа по укладке боекомплета для «Т-34», можете проверить. Имею благодарность от руководства и буду представлен к госнаграде. Так сказали. Когда-нибудь.

Он снова опустил глаза в бумагу и, продолжая изучать там чего-то, похвалил:

– Молодчага. Только ты у нас блокадник, сынок, а блокадникам на фронт идти не обязательно, есть специальное распоряжение правительства, в котором говорится, что и как. Учись иди давай, школы вон вовсю уже учат.

– Вы не поняли, товарищ комиссар, – я продолжил старую тему, думая о том, в какой момент лучше перейти к новой, – я добровольно прошусь, партия и правительство тут ни при чём, пускай себе правят на здоровье. Отказать мне вы не можете, по закону о всеобщей воинской повинности. Просто мне не хватает всего ничего, несколько месяцев. Неужели это так важно, когда война идёт? Смотрите, какой я сильный. Хотите, вас на руках подниму, запросто?

Я подошёл к нему и обхватил с двух сторон руками вместе со стулом. Мне просто необходимо было установить с этим комиссаром тесный контакт, и с чего-то надо было это сближение начать. Глупое и странное – лучше всего внимание на себя обращает; я тогда ещё этого не знал, но интуитивно почуял. Он отложил бумагу и, засмеявшись, легко развёл мои руки обратно, по очереди, единственной своей рукой, целой.

– Всё, адвокат, – сказал он, – давай вали, нет у меня времени в игрушки с тобой играть. У нас тут полк новый формируется, в дивизию народного ополчения, не до тебя весёлого.

– Вот и запишите меня туда, очень будет кстати. Я как раз и есть народ.

Он бросил карандаш на стол и уже собрался крикнуть дежурного, чтобы выпроводить настырного визитёра, но я успел быстро вышептать, тихо так, чтобы получилось, будто по секрету:

– Два кило сахара, банка мёда, десять кило муки и полмешка папирос «Север». И ещё водка. Много.

Он удивлённо поднял на меня глаза и вроде как застыл на месте. Не понимал, про что это я ему шепнул, но слова мои явно притормозили его намерение. И только он начал открывать рот, я добил своё предложение такими ещё словами:

– И две палки сырокопчёной колбасы. Вы сухую колбасу едите вообще, товарищ комиссар? Она подсохла, конечно, серьёзно, но вполне съедобная, если хорошо жевать. Я пробовал, у меня получилось, а лучше ещё прогреть перед употреблением, она от этого мягче делается.

Он сел и кивнул мне на стул:

– Ты что имеешь в виду, парень?

– Я Григорий, – вежливо ответил я на вопрос, заданный не совсем про это, – Григорий Гиршбаум. Просто я хочу воевать с немцами, а папа у меня умер. А у папы друг был, он заехал недавно, тоже воюет, и оставил мне на сохранение мешок. Сказал, чтобы берёг и не развязывал. Сказал, вернусь через два дня и заберу. Только год прошёл, даже больше, а он так и не вернулся. Наверное, убило его на войне. Ну я не дождался и мешок этот раскрыл. А там вот это всё лежало. Только вчера его развязал.