Два брата - Бен Элтон

— Он даже не получил большинства! — твердил Вольфганг за ужином в тот кошмарный вечер. — Ублюдок отставал!

Так и было. Они даже слегка расслабились. Он донимал их весь прошлый год. Этот человек. В 1932-м месяц за месяцем всякий газетный заголовок извещал о приближении этого человека к дверям семейства. Он надвигался, точно зловещий средневековый вурдалак. Но потом отступил. Электорат его зачах. Геббельс уже выказывал отчаяние. Кризис миновал.

— А теперь из-за кучки трусливых засранцев и дряхлого пиздюка Гинденбурга[41]он получил шанс. Блядство! Натуральное блядство!

Мальчики подняли головы — во взглядах читалось веселое изумление.

— Вольф! За столом! — Фрида грохнула стаканом с водой, утаивая страх. — При детях…

Вольфганг пробурчал извинение и, кусая губы, стиснул в руке очередной стаканчик шнапса.

— Ничего, мам, — с полным ртом проговорил Отто. — Я тоже считаю, что Гинденбург пиздюк.

Фрида перегнулась через стол и впервые в жизни отвесила ему оплеуху.

— Никогда не смей сквернословить! Чтоб я не слышала…

Слезы не дали ей закончить.

— Прости, мам. — Отто был потрясен не меньше. — Так мне и надо.

— Нет, это ты меня прости. Сама не знаю, как это вышло.

— Да ладно, ерунда.

Фрида обошла стол и обняла сына.

— Вот что уже сотворил с нами этот ужасный человек.

Некоторое время они молча ели. Фасолевый суп с хлебом. На второе — холодная говядина со свеклой.

— Надеются на сделку! — не выдержал Вольфганг, переламывая хлеб, будто нацистскую шею. — Сделка! С Гитлером!

— Пожалуйста, Вольф, давай не будем за едой.

Пауль просматривал вечернюю газету, сообщавшую о формировании нового кабинета министров.

— У нацистов всего лишь пара мест, — сказал он. — Тут пишут, что без согласия другой партии ему ничего не сделать. Может, герр фон Папен[42]сумеет…

— Пропади они все пропадом! — перебил Вольфганг. — Фон Гинденбург, фон Папен, фон, мать его, Шлейхер…[43]Думают, аристократическая приставка позволит управлять Гитлером. Будто они генералы и фельдмаршалы, а он — все тот же капрал… Ой, спасибочки, что пустили в канцлеры! Я послушный нацистик и сделаю, что прикажут! Не слышали его выступлений, что ли? Не видели его карманную армию? Хер им он будет слушаться!

— Вольф! Прекрати!

Потом из окна квартиры семейство наблюдало за факельным шествием, оранжевыми всполохами расцветившим вечернее небо. Ликующая колонна шла по городу.

К Бранденбургским воротам.

На сцену вновь вышла свастика, в 1920-м дебютировавшая на касках фрайкора. Теперь не белая, но черно-малиновая, она красовалась на тысячах стягов. А толпы зевак уже не молчали угрюмо, но заходились в истерической радости.

Напустив на себя будничное спокойствие, Фрида прибирала со стола.

— Не забудьте сделать уроки, — сказала она мальчикам. — А грязь с бутсов отскребите в цветочный ящик.

Вольфганг сидел у окна. Поглядывая на небо и шепотом матерясь, на укулеле он подбирал американскую новинку «Вновь вернулись счастливые дни».[44]Перестань, попросила Фрида.

Иронию она уловила. Но ей было страшно. С полудня, когда объявили о приходе этого человека и он едва ли не впервые улыбнулся с газетных страниц, евреям не стоило привлекать к себе внимание. Укулеле звучный инструмент. А в доме тонкие стены.