Бродяга. Воскрешение - Заур Зугумов

Следующее утро застало меня в просторной постели в объятиях Ларисы. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя приятное тепло женского тела, и млел, как бывало после тюремного карцера в чистой постели. Лица спящих обычно непривлекательны, однако существуют исключения. На меловом фоне пламенел рот, который и во сне был аппетитно припухшим, как у ребенка. Стрелки ресниц были так остры, что могли, казалось, оцарапать щеку. Мерное дыхание поднимало и опускало красивую и упругую грудь так, будто этот спящий вулкан сладострастия вот-вот взорвется и разольется огненной лавой. В какой-то момент глубокий вздох скинул кусочек атласного пеньюара и приоткрыл самую соблазнительную грудь, какую когда-либо создавала природа.

Эта грудь, еще недавно сиявшие нежной страстью темно-синие глаза, розовые, как кровь с молоком, щеки, губы, скрывавшие в своей коралловой оправе великолепный жемчуг Аравийского моря, — все подействовало на меня так, что я вновь стал казаться себе двадцатилетним юношей.

Видит Бог, я еле сдерживался, чтобы не разбудить это прелестное создание, и в какой уже раз за это утро удивлялся тому, каким образом рядом со мной оказался этот ангел.

Вчерашний вечер во многом определил мою дальнейшую жизнь, открыв новые границы и возможности. Я лежал и прикидывал про себя, не уподобился ли я тем альфонсам, которых всегда презирал и не подпускал к себе ни на шаг. Мне далеко не безразличен был статус, который я обрел вчера в глазах этой обольстительницы, но спросить ее об этом не рискнул.

Жилище, где мы провели ночь, было квартирой ее брата Сергея, который жил, как и Валерия, в Германии, но в Гамбурге. В Москву он приезжал очень редко, так что почти круглый год квартира пустовала. Они, оказывается, и учились с Валерией на одном курсе, а я и не знал об этом.

Да, я о многом тогда не знал и даже не догадывался. Правда, на следующий день Лариса заполнила некоторые пробелы из жизни двух прекрасных женщин, добавив в конце разговора: «Ну а большего, не обижайся, Заур, ты от меня не услышишь. Договорились?»

Лариса была из той редкой породы женщин, которые с хладнокровием и расчетливостью шахматиста могли контролировать свои поступки. Просто она захотела этого сама. И не просто захотела, а потребовала поклясться в верности, если это произойдет. Когда же «это» произошло, сказала спокойно и просто:

— Теперь, Заур, ты только мой, и настал мой черед давать тебе клятву.

— Но я не прошу ее у тебя, Лариса. Зачем она мне, если я давно привык верить женщинам на слово, особенно таким привлекательным, как ты? — ответил я, улыбаясь и стараясь превратить все в шутку.

Но Лариса откинула свои длинные распущенные волосы назад, приподнялась на локтях и, взглянув мне прямо в глаза, с жаром ответила:

— Ты даже не имеешь представления, отсидев почти полжизни в тюрьме, как верна может быть женщина, когда любит, и как она может быть жестока, когда ненавидит. Ведь недаром говорят, что от любви до ненависти — один шаг. Так что запомни, Заур: я, не задумываясь, всажу в твое сердце нож по самую рукоятку, если узнаю, что ты предал мои чувства.

Я подскочил как ужаленный: настала моя очередь возмущаться. Я заскрипел зубами и чуть не забылся вовсе. Она действительно задела меня за живое. Мог ли я спокойно лежать и слушать эти презренные слова, я — человек, который ни разу в жизни никому не изменил и никого не предал даже в мыслях? Я схватил Ларису за прелестные голые плечи и с такой яростью взглянул в ее бездонные глаза, что она на мгновение зажмурилась и чуть не потеряла сознание (по крайней мере, мне так показалось). Тишину спальни разорвал мой хрипатый голос:

— Как можешь ты, женщина, судить о таких вещах, как измена или верность любимому? Что ты вообще знаешь об этом? Да способна ли ты сама на большую любовь?

Я задыхался от чувств, вызванных ее неосторожными предупреждениями, но сам почему-то все же продолжал пожирать глазами прелести, которыми так щедро наделил ее Всевышний.

Она медленно открыла глаза, но в них не было того, чего я с беспокойством опасался увидеть, уже окончательно взяв себя в руки: в них не было слез, напротив, ее глаза пылали страстным огнем библейской грешницы.

— О, мой Бог, — не проговорили, а тихо прошептали ее нежные губы. — Где же ты был все эти годы? Как же долго я ждала тебя, мой необузданный зверь, дикарь, чудовище! Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю, Заур!

Меня тронула такая душевная откровенность и сила ее чувств. В эту ночь мы больше не сказали ни единого слова. Мы забылись, нежно прижавшись друг к другу.

Ближе к утру, насладившись райским изобилием, которое Всевышний ниспослал мне в счет предстоящих мук и страданий, а по-другому я и не мог воспринять этот Божий дар, я корил себя за то, что не был с нею откровенен и лгал, как последнее ничтожество, клявшись во взаимности. Но как мог я, смертный и грешный человек, в час райского блаженства любви оттолкнуть это воплощение женского идеала и сознаться в обратном? Разве кто-нибудь из нас способен на такое?

Думаю, что нет. Такова, к сожалению, природа мужчины. Разве есть оправдание лжи и лицемерию, да еще в самых что ни на есть святых чувствах — в любви женщины? Но мы, мужчины, эти оправдания все же находим, причем каждый по-разному.

Но хоть я и не мог любить Ларису так, как любил другую, она мне очень нравилась, постоянно чем-то восхищая и удивляя. Сам не знаю как, я растаял в лучах ее любви и соблазна, словно догоревшая под утро свеча, зажженная на ночь и забытая счастливыми любовниками. Да, я позабыл о тех, о ком должен был помнить, несмотря ни на что, но, видит Бог, позабыл лишь на время.