Не уверен - не умирай! Записки нейрохирурга - Павел Рудич

Худой, черный с проседью Генрих сверкнул на меня еврейским глазом, цыкнул золотым зубом и спросил:

– Вы, друг любезный, предпочитаете как: стучать или перестукиваться?

Это были первые слова, которые я услышал вместо «здрасте», прибыв на специализацию в нейрохирургическое отделение Н-ской больницы. Гораздо позже я узнал, что Генрих не зря опасался стукачей: он отсидел три года за антисоветчину, по доносу.

«Лучшие годы моей жизни! – говорил Генрих, вспоминая тюрьму. – Какие люди! На воле такие не живут!»

– Ну вот и познакомились, – облегченно хохотнул заведующий отделением Иван, наблюдавший нашу встречу. – В операционную не рвись, успеешь. Познавай неврологию! Весь рабочий день – с Генрихом Александровичем.

И заведующий ткнул пальцем в табличку на дверях кабинета: «Нейроофтальмолог Понятовский». Шепотом добавил:

– И не вздумай назвать его окулистом.

* * *

Все больше и больше забываю я неврологию и все остальное, чему меня научил Генрих. Я ещё не дошел до отрицания симптомов Фуа-I и Фуа-II, синдрома Маркиафавы – Биньями и даже помню, что есть синдром «прыгающего француза из штата Мэн», но спросите у меня о них – и я не уверен, что смогу объяснить что-либо внятно. Сейчас ведь как: сунем больного в томограф – и диагноз как на ладони. Много думать уже не приходится.

В обязанности Генриха всего-то и входило, что оценить глазное дно больных, иногда – сделать поля зрения[22]. Во многих нейрохирургиях обходятся вообще без офтальмолога. Приглашают консультантов из «глазного» отделения. В некоторых – есть окулист на полставки. У нас отсутствующие в те времена томографы успешно заменял нейроофтальмолог Генрих.

* * *

На работу Генрих приходил рано. Ровно в 5.30 он распахивал дверь ординаторской и орал с порога:

– Какая есть информация к размышлению!!!

Уже гораздо позже, сдружившись с Генрихом, я мог позволить себе ответить, не открывая глаз:

– Генрих Александрович! Ну ёшкин-кошкин! Такое дежурство было! Дайте хоть полчасика вздремнуть!

– Извини, извини… – говорил тогда вполголоса Генрих, присаживался на корточки у моего изголовья и громко шептал прямо в ухо, дыша табачным перегаром «Примы»:

– Какая информация к размышлению?

Приходилось вставать, брать истории болезни и обходить с Генрихом поступивших больных.

* * *

Сначала смотрели травматиков.

– Что это он молчит? – спрашивал Генрих, пытаясь поймать лучом офтальмоскопа зрачок рычащего и извивающегося на койке, как Лаокоон, больного.

Вязки, которыми больной был прикручен к постели, заменяли змей.

– Хрипит, а ни одного мата. Афазия? И веки не поднять! Ты его пунктировал?

– Нет.

– И не вздумай! Лобные доли у него разбиты. А если он правша – то более пострадала левая лобная доля мозга. «Ангелографию» надо делать! Смотри, какой Кохановский[23]! А стопные! И Оппенгейм, и Бабинский с обеих сторон, и Гордон! Мудак ты, друг любезный! Заведующий тебя убьет. Беги, заказывай рентген!

Бегу, звоню, заказываю рентген, вызываю анестезиолога: ангиографию[24](«ангелографию», по Генриху) делаем под наркозом.

* * *

К приходу заведующего больной «раскручен»: поступил, наблюдался, консультирован нейроофтальмологом, ангиография, операция, сейчас в реанимации, показатели стабильные. Обо всем этом я победно докладываю на утренней «пятиминутке».

Генрих сипит за спиною:

– С тебя коньяк, ласунчик, сукин кот.

Потом, в течение всего рабочего дня, можно было видеть, как Генрих в своем кабинете «пытает» интересного больного.

Жалобы он собирал часа два.

Генрих говорил:

– Если правильно задавать вопросы, направлять больного, то только по одним жалобам можно поставить диагноз. Без осмотра и ваших дурацких рентгенов!

Часами он мог расспрашивать о головной боли. Сейчас-то я знаю, что эта тема – неисчерпаема и увлекательна, как хороший детектив, но тогда… Генрих отпускал больного только на завтрак и обед, лишая «тихого часа». Сидел, пыхая мундштуком с половинкой той же «Примы», – думал.

Приходил заведующий:

– Что получается, Генрих Александрович?

– Пока что надо дифференцировать опухоль лобной доли с опухолью доли височной, не исключая опухоль мозжечка. А вероятнее всего – нет ничего. Не наш это больной.

В самом конце рабочего дня Генрих явился в ординаторскую и сказал с пафосом: