Молодость - Михаил Сегал

В семь часов ноль-ноль минут зрительный зал напоминал цветочный базар. Ароматы смешались, было душно, и все зааплодировали, чтобы спектакль начался.

Школьники сами по себе, без шиканья учителей прекратили болтать. Потому что свет погас, занавес открылся и потому что зазвучала музыка: настоящая, не из динамиков. Все вместе это оказалось так здорово, что, пооткрывав рты, дети уставились на сцену.

Анна Николаевна по старой привычке уселась на откидное сиденье последнего ряда. Декорация была в новаторском стиле: накрененные стены из гигантских игральных карт. Ей это не очень нравилось: куда приятней перенестись в настоящее девятнадцатое столетие, с колоннами и прочими штуками. Но… она всегда считала, что режиссерам виднее, какие сейчас современные тенденции.

По сцене ходили офицеры с эполетами и дамы с веерами. В полумраке они сталкивались друг с другом, а после в ужасе шли прочь – в другую часть сцены, сталкиваться с другими, такими же. Это тоже была задумка режиссера и тоже – не очень нравилась Анне Николаевне, но она всегда придерживалась мнения, что Чайковского не испортишь. Герман, певец Сережа Громов, пел уверенно. В отличие от своего героя, он был натурой не страстной, а вокалистом – крепким, в общем – спектакль шел хорошо.

И все же сердце у директора театра было не на месте. И она, и труппа делали вид, что все хорошо, а ничего не было хорошо!

Когда две недели назад девочка пропала, стали думать, как теперь быть, как делать из Лены Графиню. Эксперименты молодых гримерш ни к чему не привели, а московский режиссер-новатор предложил свое московское новаторское решение. Попробовали.

На следующую репетицию Елена вышла, закрыв лицо японской маской старухи, а, когда приходила пора петь, убирала ее в сторону. Смотрелось глупо. Сделали перерыв, проковыряли рот побольше, попробовали петь в дырку.

– А как зритель поймет, почему вдруг маска? – спросила Анна Николаевна у режиссера.

– Это нормальный современный ход, – ответил он, но тоже без особого энтузиазма, чувствуя, что ерунда какая-то получается, – в этом есть эротизм. И потом: Герман же сумасшедший. Ему все это как бы кажется.

– Но он же потом с ума сошел, к концу произведения?

– Анна Николаевна, я что мог – предложил! У нас форс-мажор!

Леночка нервничала, почти плакала. Тем не менее лучше ничего не придумали. Заменили только японскую маску на венецианскую: все ближе к нашей реальности.

За спиной у Анны Николаевны еле слышно зазвенели колечки, зашуршал бархат. Это Андрей, военный, Ленин молодой человек, вошел и замер у самого входа. Оставалось несколько тактов до появления Графини, Анна Николаевна не выдержала и закрыла глаза.

Елена вступила чисто и красиво, как даже на репетициях не получалось. Зрители захлопали. Значит, дело не в гриме! Чуть лучше, чуть хуже или вовсе маска – Чайковского не испортишь. Молодец, Леночка! Сколько же пришлось ей пережить, а ничего: собралась, настроилась и показала профессиональный уровень!

Анна Николаевна вытерла платком слезы, нахлынувшие еще в глубине сомкнутых век, и первое, что увидела перед собой, – восхищенное лицо Андрея. Тогда она тоже повернулась к сцене, но Лены с маской там не оказалось. Под сводом гигантских карт стояла и пела настоящая восьмидесятилетняя старуха, которую Анна Николаевна однажды уже встречала: за день до смерти Валерия Ивановича, в гримерке. Но Валерий Иванович умер, и никто, кроме него, не смог бы «повторить» это лицо. Тем более после того, как грим пропал.