Молодость - Михаил Сегал

– Мы за вас, – начала она, и после паузы это прозвучало совсем глупо. Получалось, не «мы за вас воевали», а просто – «Мы за вас». В том смысле, что – «не против». Черт, мало того, что старая и горбатая, еще и запинается, слова сказать не может. Ирина Сергеевна решила помочь и зааплодировала.

– Значит, ребята, сейчас нам женщина-ветеран расскажет про то, как это было. Про лихолетье.

– Про что? – не поняла Анна Петровна.

– Про лихолетье! – подобострастно шепнула завуч на ухо.

Была только секунда, чтобы взять себя в руки и избежать провала, но нормальному человеку сложно вот так сразу понять, что такое «лихолетье» да еще внятно про него рассказать.

– Расскажите нам, пожалуйста, про боевую молодость, про то, как вы совсем юной девушкой отправились воевать!

С чего она взяла, что воевать, а не танки ремонтировать? Ну да, когда столько наград на пиджаке (особенно если в них не разбираться), кажется, что ты каждый день только и делал, что Берлин брал.

Грянули аплодисменты. И она вспомнила, как когда-то давно (ей было лет, может, девять) сидели на даче, за большим деревянным столом, и бабушка чистила яблоки, а дедушка копался в огороде. Бабушка сказала: «Я только закончила школу в сорок втором. Пошла на фронт медсестрой».

Вот, точно, это и надо рассказывать, она это наизусть знает.

– Я закончила школу в сорок втором, – сказала Анна Петровна, – и пошла на фронт медсестрой. Мы были такими же молодыми ребятами, как вы. В нашем классе было двадцать шесть человек.

Раздался смех, зашумели. Видимо, в каком-то классе тоже было двадцать шесть человек, и это показалось очень смешным.

– Как двадцать шесть панфиловцев, – грозно сказала Ирина Сергеевна.

Тогда стояло совсем-совсем лето. Середина. Но еще до шестнадцатого июля, когда кажется, что – все, конец фильма, курс – на осень. Все вокруг было зеленое и голубое. Даже не то что голубое небо и зеленые деревья, а просто: зеленое и голубое. Дедушка присел рядом, стал слушать. Бабушка называла много фамилий, они улыбались, как будто не думали о том, что все эти люди погибли, а только что учились вместе и всячески проказничали. Получалось: не важно было, что человек умер, а просто важно, что жил.

– Васьянова помнишь?

Они стали обсуждать этого Васьянова. И то ли тогда уже весь мир расплывался на пятна без единой четкой линии, то ли сейчас – при попытке вспомнить. Весь мир: и листва, и лес, и лицо бабушки.

Она поняла, что часто думала о ней, плакала, но ни разу не вспомнила лицо. Чувствовала бабушкины запах и тепло, слышала шаги, а вот лица не было – только пятно среди других пятен.

Зал угомонился, Анна Петровна сказала:

– И ни один из них не вернулся с войны… Я потом в сорок пятом году пришла на вечер встречи выпускников, сидела одна с учителями. Смотрели альбом. Учителя плакали, а мне было перед ними стыдно… Но не за то, что я одна из класса осталась…

Она не забыла, что нужно говорить дальше. Просто бабушка в этом месте делала многозначительную паузу и вздыхала, а раз так – нужно остановиться и вздохнуть. Чтобы все точно.

– … Мне было стыдно, что не слушалась их и училась… хуже, чем могла.

Дети почему-то слушали, видимо, были выбиты из колеи простой человеческой речью. Пыль, жившая до этого только в тяжелых лучах, постепенно накрыла весь зал. Воздух стал вязким, каждое слово повисало в нем и жило долго.

– Когда ты молодой, то хочется играть… И развлекаться. Но надо учиться, ребята!

Учителя сидели на первых рядах. Им тоже нравилось.

– Представьте себе, – пристально посмотрела в зал Анна Петровна, – что из всего вашего класса останется в живых только одна какая-нибудь девочка. А остальные погибнут. Останутся молодыми навсегда. И эта девочка будет расти, взрослеть, даже состарится. И встретит будущее.

Последние слова были совсем уже «не по протоколу», но завуч сияла. Она не очень вслушивалась в смысл – общая интонация и патриотизм происходящего казались гораздо важнее.

Видимо, закружилась голова, потому что, как бы свет ни кружил пыль по залу, он не смог бы перевернуть воздух ногами вверх. Даже не сам зал с ребятами, а воздух: как будто все остались на своих местах, а он перевернулся. Значит, точно – голова. Лица стали превращаться в пятна, но не в те цветные, как на даче, а в блеклые и пыльные.

Анна Петровна обернулась. Ирина Сергеевна проникновенно слушала, подперев подбородок кулачком, и тоже расплывалась.

В этот момент Лика подумала, что когда-нибудь умрет. Пятна перед ее глазами на мгновение уступили место чистому воздуху, и в нем она отчетливо увидела бабушку. Бабушка молчала, потупив взгляд, как будто тоже чувствовала, что Лика умрет. Нужно было скорее говорить, и не всякую чушь про мертвых одноклассников, а что-нибудь хорошее, правильное, про учебу. Но Лика молчала. Она смотрела на бабушку и машинально крутила на левой руке колесико ее без спросу взятой «Ракеты».

– Обязательно надо учиться… Ребята… – сказала она. – Перед вами открыты все дороги… Все пути… Если будет война, вы же не сможете учиться. Главное в жизни – учиться и быть… вежливыми.

Точка была поставлена отличная, Ирина Сергеевна захлопала, зал подхватил.