Романчик. Некоторые подробности мелкой скрипичной техники - Борис Евсеев

Ночевал я все ж таки в общаге. Успел добраться до закрытия и заснул без задних ног. Снилась мне Ляля Нестреляй на тощей степной лошади.

Может, поэтому ждала меня наутро неожиданность.

– Тебя вызывают в деканат. Бегом, срочно! – Хорошо поставленный тенорок председателя студсовета Вади Погребняка завибрировал над самым ухом.

Чувствовалось: Вадя едва сдерживает переполнявшую его радость.

– Отвали, Вадя… Чего я в деканате забыл?

– Бегом, бегом, тебя там ждут – не дождутся.

– Ага, ждут. Двое с носилками, один с лопатой, – пытался я перевести разговор в фамильярно-товарищеское русло.

Но Вадю к фамильярности склонить в ту минуту было невозможно. Как маленький французский бульдог, вцепился он в меня и кромсал, и рвал своим комсомольско-начальственным тенорком.

– Двое, трое! Хватит дурня ломать! Я обещал, что я тебя доставлю, – и я тебя доставлю! Ты за общагу заплатил? Тогда – рысью марш!

За общежитие я действительно пока не заплатил. Да и когда было платить? Кружение вокруг Жуковки, самиздат и другие высокие помыслы не оставляли времени для какой-то мелочной оплаты. А тут еще вдруг обнаружилась потеря паспорта. Когда и где он потерялся, я никак сообразить не мог. Но казалось мне, – паспорт пропал после пира на Алексеевском кладбище…

Ввиду всего этого я думал только о потерях, обретениях и некоторых других вещах, а про оплату общежития забыл. Но ведь еще только кончался сентябрь. А у нас в общаге – я знал это точно – были такие, кто не платил по полгода, по году…

Вадя стянул с меня одеяло и ушел с ним за занавеску. Пришлось вставать.

В деканате я появился где-то в 11-15.

– Подождите немного, сейчас, – сочувственно сказала стоявшая перед дверью секретарь Зоя Ильинична.

Я ушел курить, а когда вернулся, был поражен полносоставностью и высоким статусом собравшихся в деканате.

В тот день (28 или 29 сентября 1973 года) в деканате сидели:

Дафния Львовна Мигунок – декан.

Платон Зимовейский – заместитель проректора по хозяйственной части, чье отчество я никак не мог вспомнить.

Силантий Сидорович Дулебин – старший преподаватель скрипки и продавец поддельных, то есть не фирменных, а только выдаваемых за фирменные, смычков.

И наконец, Маний Мануйлович Гольц, зав. кафедрой струнно-смычковых инструментов – или «профессор по выезду за рубеж», как звали его не только студенты, но и кое-кто из преподавателей. Здесь же сидела, пригорюнясь, Нюра Вопленица, которую еще звали: Нюрой Причитальщицей, Нюрой Плачеей и Нюрой Выльницей. Выльница училась на втором курсе, но уже много гастролировала и преподавала в институте народное пение. Какое отношение имеет к собравшимся Нюра, я сообразить не мог. Поэтому решил: она по линии нашего доблемудрого комсомола.

Несколько секунд приятного молчания и моих нервных поклонов были вдруг прерваны беспардонными выкриками Силантия Сидоровича, продавца смычков Дулебина.

– Сейчас же! Сию минуту!.. Сейчас же сдайте скрипку Витачека в инструментарий!

Я ожидал всего – только не этого.

– Зачем? – как-то само собой выпало у меня изо рта глупое словечко.

– Затем, что на ней теперь будут играть… будут играть более достойные студенты! – отчеканила добрейшая, и от доброты душевной часто бравшая за талию студенток-первокурсниц и что-то интимное сквозь дымчатые очки им намигивавшая Дафния Львовна.

– Да, именно… более достойные… – Силантий Сидорович, облегчась удачно найденным словом, согласно закивал головой.

– Те, которые могут играть только на пять? – сдуру процитировал я недавнее заявление нашего декана на одном из собраний: «Молодые комсомольцы должны играть хорошо. А уж коммунисты могут у нас играть только на пять. Мы им просто не имеем права ставить других оценок, и они должны нас в этом поддерживать. Своей игрой, конечно…»

– Не глупите, Эфсееф! Ви не на народним факультете! Что за манеры. За границей би вас давно… – Тут профессор Гольц слегка осекся и уже ласковей добавил: – Да и у нас тоже за такие манеры по головке не гладят.

– Разве только иногда, утюгом, – как-то рассеянно и почти про себя добавил я.

– Вам дали! Вам дали как подающему… Вернее, как подававшему надежды! Я не хотел этого говорить, но этот студент сам меня вынуждает! – Силантий мягко склонился в сторону Дафнии Львовны.

– Минуточку, товарищи! – твердо прекратил этот словесный интеллигентский перепляс Платон Зимовейский. – У вас, грэжданин, – он заглянул в загодя приготовленный и согнутый пополам листок, – грэжданин Евсеев не оплачено за общежитие. Это бэзобразие.

– Я заплачу! За один же месяц только. За сентябрь…

– Сентябрь уже кончился. Кончилось и наше терпение. Обшежитие положено оплачивать до пятнадцатого числа текущего месяца, – сказал, как приговорил, Зимовейский.

– Я сейчас же пойду и заплачу, – решительно и уверенно, все еще думая, что недоразумение можно уладить, заговорил я и даже сделал движение к выходу, не забыв поудобней устроить за спиной отнимаемого Витачека.

– Поздно, товарищ Зайцев, – неизвестно к кому обращаясь, сказал похожий на симпатичную, но постоянно раздражаемую глупыми детьми обезьянку профессор Гольц и хохотнул в галстук.

Никто, однако, его раздраженной веселости не разделил.

– С сегодняшнего дня вы… – заместитель проректора в очередной раз заглянул в согнутый пополам листок, – вы, Борислав Тимофеевич, выселяетесь из общежития, расположенного по адресу: улица Луноходная, дом 2. Вот вам приказ. Он уже подписан ректором.

– Да, да, я в курсе! Луноходная улица! Выставка достижений народних промыслов, так кажется это место называется? – теперь уже широко и дружески улыбнулся профессор Гольц. При этом явного обезьянства в нем стало меньше, и волосатые гольцевские пальцы с квадратными подушечками перестали меня пугать.

– Куда же я пойду? Квартиры в Москве у меня нет…