Дорога на Астапово - Владимир Березин

В конце шестнадцатого века зазвенели над Крапивной сабли Девлет Гирея, и история её пресеклась. Разбрелся народ по окрестностям, и лишь крапива проросла на пепелищах.

И, как замечает летописец, «далее история о городе сем не упоминаема. Кроме того, что в смутныя времяна подвержен был он соблазнам и, чаяв держаться законных своих государей, часто предавался самозванцам». Прекрасная фраза эта катается по разным путеводителям, однако без всяких сносок и ссылок.

Глеб Иванович Успенский Крапивны не пощадил, бросив в одном из рассказов: «Городишко оказывается самый обыкновенный: грязь, каланча, свинья под забором, мещанин, загоняющий её поленом и ревущий на неё простуженным голосом, — всё это, вместе с всклокоченной головой мещанина и его рубахой, распоясанной и терзаемой ветром, составляет картину довольно сильную по впечатлению.

Осенняя непогода в полном разгаре. Уездная нищета ещё унылее влачит свои отребья и недуги по грязи и слякоти, вся промоченная до нитки проливными дождями и продрогшая от холодного, беспрерывно ревущего ветра. Не хочется ни выйти, ни взглянуть в окно»^[56].

И сейчас было довольно холодно.

Я приплясывал, а Директор Музея начал делать какие-то пассы в воздухе, объясняя границу засечной черты. Чем-то он напоминал мне человека из заграничных фильмов, что одним взмахом руки меняет картины на фантастических экранах-голограммах.

Раз! — и рука описывала полукруг по всей южной границе России от брянских до мещерских лесов. Ладонь начинала движение где-то на Жиздре, проникала через Белёв к Одоеву, затем поднималась к Ясной Поляне и, снизу обходя Каширу, врезалась в мещерскую болотину. И наконец, уже остановившись, делала два движения вниз — к Шацку и Ряжску.

Два! — и растопыренные пальцы показывали поваленные деревья, закреплённые под углом и ложащиеся друг на друга. Три! — и он изображал Ивана Грозного, приехавшего инспектировать наш суковатый аналог Великой Китайской стены. Тут в ход шли совершенно неприличные жесты. Иван Грозный в этом пересказе напоминал генерала, заставшего дембелей за ловлей бабочек.

Видел я как-то такую картину и оттого представлял хорошо трепет воевод. Представлял я и незавидную судьбу подчиненных Директора, что, к примеру, проворонили бы в его музее хулигана, написавшего короткое неприличное слово на мраморной ягодице.

Но деревянная стена вместе с бревенчатыми стенами крепостей давно превратились в труху, тлен, смешались с землей и водой.

Итак, места были пограничные.

Но для Толстого Крапивна в первую очередь была городом начальственным — Ясная Поляна входила в Крапивенский уезд. Тут Толстой был мировым посредником в шестидесятые, в семидесятые — секретарём дворянского собрания и губернским гласным от крапивенского земства. В восьмидесятые его избрали уездным предводителем дворянства.

Меня эта судебная деятельность Толстого всегда занимала. Однако ж относился я к ней с опаской, как к теме, которая бередит душу, и выводы твои никому не нравятся: ни правым, ни левым, да и самому себе не нравятся. Ибо взялся ты говорить о вещах несовместимых и нерешаемых.

А тут человек с идеалами вмешивается в самое угрюмое, что есть между людьми.

Разве что обычная война будет поугрюмее войны судебной.

Причём Толстой год от года подходил к этой бесчеловечной судебной машине, совал в неё палки, подманивал, разговаривал с ней по-русски, хотя, как известно, она не говорит ни по-русски, ни по по-арамейски, а на каком-то своём, нечеловеческом языке. И даже ведя речи на нём, она понимает лишь себя.

Сначала Толстой был мировым посредником и ходатайствовал за крестьян. Понятное дело, окрестные помещики его возненавидели.

Он ушёл из посредников, а в 1866 году случилась знаменитая история с Василием Шабуниным. Василий Шабунин был рядовой, ударивший своего командира. Толстой выступал на суде, надеясь на лучшее, да только преступление считалось тяжким, и Шабунину грозила смертная казнь.

Было написано прошение на Высочайшее имя. Однако в августе того же года Шабунина казнили.

История с Шабуниным грустная, и началась она 6 июня.

Был в 65-м Московском пехотном полку ротный писарь и был капитан Яцкевич, командир этой роты.

Писарь посреди дня напился, и ротный его на этом деле поймал. Капитан велел посадить его под замок, а после дать розог.

Однако ж писарь успел крикнуть:

— За что же меня в карцер, поляцкая морда? Вот я тебе!

И разбил своему командиру лицо в кровь.

В советской литературе о Толстом эта история пересказывалась скороговоркой, потому что «рядовой Шабунин ударил офицера» звучит не в пример лучше, чем «пьяный писарь обругал своего командира „польской мордой“ и избил до крови». Трагедия любого суда в том, что он всегда родом из знаменитого рассказа «В чаще», а ещё и в том, что легко защищать чистого и прекрасного человека, а попробуй защищать пьяного писаря.

В итоге защитить не удалось.

Толстому вообще не удавалось защищать людей: в 1881-м он пытался защищать цареубийц, да тоже ничего не вышло.

И была ещё история с убитым конокрадом и его убийцами, которых судили в Крапивне.

О деле писали много, потому что думали, что Толстой снова будет защищать обвиняемых, в зале были газетчики, и публика пребывала в ажитации. Литературоведы говорят, что этот эпизод попал в «Фальшивый купон»; впрочем, таких случаев было немало. От отчётов о деле возникает глухая тоска — убийство это звериное, без человеческой страсти.

Толстой об этих людях заботился. Не поймёшь, чем дело кончилось, — мемуаристика избирательна.

Старик, что приехал к тюремным воротам и ждёт, — неизбирателен. Вот он переминается перед крапивенской тюрьмой, привёз какие-то вещи будущим сидельцам. «Один из обвиняемых оправдан, один — присужден к заключению в тюрьме на три года, а двое в ссылку на поселение в места не столь отдалённые. Когда осужденных повели в тюрьму, граф торопливо оделся в свой старый полушубок, побежал за арестантами и что-то говорил с ними»^[57].

Толстой, кстати, вовсе не всегда ходил по судам, чтобы защищать кого-то. Вот ещё отрывок: «Вчера в VII отделении Окружного суда в Москве, в среде немногочисленной публики, собравшейся слушать неинтересные дела о пустых кражах, был и граф Л. Н. Толстой. Наш маститый писатель был не в обычной блузе, каким его рисуют на портретах, а в костюме европейского покроя. Граф живо интересовался всем ходом судебного следствия, прений и даже формальностями по составлению присутствия суда. Всё время у него в руках была записная книжка, куда он часто вносил свои заметки. Слух о пребывании графа Л. Н. Толстого быстро разнесся по всем коридорам суда, и в Митрофаниевскую залу то и дело заходили посмотреть известного писателя. Все удивлялись лишь тому, что граф Л. Н. выбрал так неудачно день, когда рассматривались совершенно неинтересные дела»^[58].