Дорога на Астапово - Владимир Березин

Куликово поле. Данков и Суворов. Странные города России. Пионеры-герои и война Льва Толстого. Метафора Крыма и нехитрая мысль, что победы и поражения сменяют друг друга

И вот мы приехали на Куликово поле, самое ухоженное поле в России.

Одно непонятно — то ли это поле. Директор Музея утверждал, что под Скопином есть какое-то другое поле, а насчёт этого всё спорили и спорили. Одни говорили, что поле настоящее, просто все железяки утащили местные жители и участники сражения, другие кричали, что поле фальшивое, ибо в иных местах всё же что-то оставалось. Иные горячились и объясняли, что река меняет русло, а им возражали, что не настолько.

Краевед прогуливался с Архитектором, и до меня доносились обрывки их разговора. Беседовали они о заблудившихся армиях и Олеге Рязанском. Об Олеге, по словам Архитектора, проскочившем ось, соединяющую Мамая и Дмитрия, и сблизившемся с Ягайло.

Потом Архитектор заговорил о полях сражений вообще, а поскольку мы всё-таки были толстознатцами, об Аустерлице. Это далёкое место сопрягалось у него с цифрой «ноль». «0» выходил Аустерлицем, то есть большой дыркой. Это была давняя тема, и я вспомнил, как сам пересказал ему непроверенную историю про гимн Моравии.

Известно, что в старинные советские времена гимн Чехословакии состоял из двух частей: сначала играли гимн Чехии, а затем, через паузу, — гимн Словакии. И эта пауза в обиходе звалась «гимн Моравии». Гимн Моравии был нолем, дыркой в звучании.

Но Архитектор с Краеведом ушли, и голоса их летели над Куликовым полем уже мимо меня.

Директор Музея вышел на опушку рощи и громко произнёс:

— Случайно на ноже карманном… — а потом добавил в пространство: — И так пятнадцать раз, граждане судьи.

Величие этого поля снизошло на нас.

При этом русский человек, когда встречается с особой силы пейзажем, хочет сказать какое-нибудь срамное слово, чтобы соблюсти внутри себя баланс между возвышенным и низменным.

Тут я вспомнил, что граф Лев Николаевич Толстой тоже артиллерист был, по отставке — поручик, а не на продовольственной базе подъедался.

Есть о нём история, известная из воспоминаний Алексея Николаевича Крылова^[147]. Крылов был внуком офицера, отличившегося при Бородине, сыном артиллериста. Отец Крылова был назначен во вторую лёгкую батарею 13-й артиллерийской бригады, на то место, что освободилось от Льва Николаевича. И вот артиллерист Крылов рассказывал сыну, что его предшественник хотел уже тогда извести в батарее матерную ругань и увещевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ведь этого ты не делал, что говоришь, просто, значит, говоришь бессмыслицу, ну и скажи, например, „ёлки тебе палки“, „эх ты, едондер, пуп“, „эх ты, ериндер“ и тому подобное.

Солдаты понимали это всё по-своему и рассказывали новому начальнику:

— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник был, слова простого не скажет, так загибает, что и не выговоришь…»^[148]

Я переминался у чугунного столпа, поставленного Нечаевым-Мальцевым, и пыхтел трубкой.

Дым уносился вдаль и исчезал, мешаясь с прочими дымами отечества.

Мне нравилось, что я был похож на полководца, однако ж надо было думать о Толстом. Всё же мы ехали толстовским путем, а не с экскурсией по местам боевой славы. У Толстого есть дидактическая сказка с длинным названием «Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семёне-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трёх чертенятах».