Принц инкогнито - Антон Понизовский

— …без меня всё решили? Славик третий, Гася второй — в Колываново?! Это Ирма Ивановна предложила? У неё у самой диабет, где же совесть?..

— Совесть? — Тамара резко сменила тон. — Это вы, Дживан Грантович, с вашим Гасей прыгали тут до двух часов ночи? Вы кололи ему инсулин, на свои деньги купленный, дорогой, датский? А Ирма Ивановна, между про…

— Зачем датский, когда в процедурной росинсулина целая гора…

— А он действует, этот росинсулин? Вы проверяли? Правда?! Когда?

— Две-три недели назад действовал худо-бедно…

— Именно! Худо, и бедно, и три недели. А неделю назад уже ни худо, ни бедно! Ирма Ивановна бессовестная прыгала тут со «скорой», его брать отказались… Да, да, опять! Во-первых, они говорят, мы его не поднимем. «Он сам идти может?» Не может. «В нём килограмм сто семьдесят, вы смеётесь?» А во-вторых, «психбольной, ставьте нам круглосуточный пост». Мы говорим, посмотрите, он безобидный. Они говорят, «по инструкции ставьте пост». Мы говорим, у нас людей не хватает. Они говорят, «а у нас? Пожалуйста, можем сделать укол». Тот же самый росинсулин. Мы говорим, ну спасибо тогда, мы сами. Мы вас обеспокоили чем-нибудь, Дживан Грантович? У вас телефон двое суток не отвечает. Вы заняты были, я понимаю. Я Ирму Ивановну такую бессовестную еле отсюда выгнала в два часа ночи…

— Тамара Михайловна, я категорически возражаю. Гасю нельзя в Колываново. Он даже до гангрены не доживёт. Он гипанёт через неделю, и всё, его просто не выведут…

— Дживан, миленький, я понимаю. Гасю нельзя, кого можно?

— Вот — кто поджигал, того можно. И нужно. Дениса Евстюхина… Гасю — ни в коем случае! Гасю, Славика — я категорически протестую. Тамара Михайловна, я вам за пятнадцать лет давал слово, вы от меня слышали?

— Какое слово?

— Моё честное слово давал я вам? Правильно. Не давал. Я, Дживан Лусинян, лично вам заявляю: если этих двоих, Гасю и Славика, вы отправите в Колываново, я вам пишу заявление. В ту же минуту.

— Джива-а-анчик! — взмолилась Тамара. — Ну что за детский сад?!.

— В ту же минуту, Тамара Михайловна. Вы меня знаете. А теперь — вы ответственное лицо, вы решайте.

В процедурной, сделав необходимые записи, Дживан открыл сейф с надписью «Heroica», вынул ампулу из упаковки. Надломил стебелёк. Набрал в шприц прозрачную, чуть маслянистую жидкость. Вставил шприц обратно в разорванный блистер. Сделал запись в журнале. Убрал в сейф упаковку, пустую ампулу и журнал. Запер сейф.

Список на перевод в Колываново попался ему как нельзя более вовремя. Только что всё расплывалось, двоилось — и вот снова ясность, сознание правоты. Хотели по-тихому провернуть у него за спиной? Наверное, и перевозку вызвали бы в дежурство Ирмы? Хотели поставить его перед фактом? Ёх-бир!

Дживан открыл дверь и позвал пациента — новенького из надзорной палаты, Дживан уже не помнил фамилию, которую только что автоматически записал: Рыбин, Рыбушкин… Глаза у новенького были мутные, сонные, его шатало. Войдя, сразу же, без приглашения сел на кушетку. На круглой стриженной под машинку башке были видны проплешины, шрамы.

— Что с головой у тебя? — спросил Дживан, извлекая из блистера шприц.

— Двенадцать! — с гордостью заявил новенький. — Двенадцать дырок.

— Откуда? — Дживан стравил воздух, причём вместо струйки параболой, как это изображают в кино, из шприца вытекла одна маленькая капля.

— Отец сильно воспитывал, — сказал новенький с уважением.

— Ляг. Штаны приспусти.

Дживан протёр спиртом место укола: новенький вздрогнул от мокрого прикосновения, зато не пошевелился, когда Дживан вогнал иголку и стал медленно нажимать поршень: сибазон полагалось вводить не торопясь. Полежит пару месяцев, походит два раза в день, утром и вечером, — и уже не уколешь, придётся место искать. У Мамки, который, в сущности, не покидал отделение уже несколько лет, ягодицы окаменели: приходилось колоть в бёдра…

— Вот вы как считаете… — заговорил новенький. — Вас как зовут?

— Дживан Грантович.

— Иван?

— Дж-живан. Грантович.

Лежащий со спущенными штанами больной некоторое время молчал — явно не в силах воспроизвести непривычное сочетание звуков. Потом промычал что-то символизировавшее обращение по имени-отчеству:

— Ммн-мммнович, а вот как вы считаете… вот я — важный?

— Важный, — без запинки, профессионально соврал Дживан.

— Почему?

— Потому что все важные. Каждый человек важный, — легко, не думая, отозвался Дживан, наблюдая за поршнем.

Лёжа на животе, новенький приподнял голову, посмотрел на Дживана с насмешкой и с жалостью, как на неумелого лжеца, и опустился обратно:

— Нас вон сколько… И что, все важные?

— Все, все…

Полежав неподвижно две-три секунды, тот обернулся быстрее, как будто ему пришёл в голову неотразимый аргумент, — Дживану пришлось его придержать, чтобы не выскочила иголка.

— Тогда почему жизнь неважная?

— В каком смысле?

— А что, вы считаете, это хорошая жизнь? — Новенький попытался сделать размашистый жест, обвести рукой всё вокруг.

— Тихо, тихо! Лежи… — Издалека, из другого отсека, кажется, позвала санитарка. — Минуту! — крикнул Дживан в приоткрытую дверь. Довёл до упора поршень и вынул иголку. — Вставай. Сейчас дойдёшь до палаты, ляжешь и сразу заснёшь. Проснёшься — жизнь станет гораздо лучше и веселее.

— Не станет, — с горечью возразил новенький, потирая место укола. — Все важные, а жизнь неважная…

Дживан быстро разобрал шприц, сунул иголку в баночку с дезраствором, цилиндр и поршень бросил в контейнер — и поспешил к тёте Шуре.

Костя Суслов, покачиваясь, стоял на одной ноге посреди коридора и говорил в тапок, как в микрофон:

— Фратрес и сестрес! И на фиг же вы нужны?..

В надзорной палате санитарка «фиксировала» Славика: прикручивала его к койке эластичными бинтами, так называемыми «вя́зками». Ей помогали двое «сохранных» больных — Денис Евстюхин и Андрей Иванов.

— О темпора, — вещал Костя, — о морес! Меня, меня, монументум — и всякая дрянь… Моя фамилия — Гениально. Торжественно. Человечество, кар. Миллион, миллиард! Генассамблея глобального стратегического… дельтаплана! Кар. Слушайте, имбецилы. Высшая человечества… Глория! Никому, только сам! Я единственный. У вас жёрдочки — у меня пьедестал…

— Иди штаны высуши, пьедестал, — откликнулась тётя Шура, затягивая багровыми кулачищами бинт и пробуя, чтобы держало, но не было слишком туго. Славик почти не сопротивлялся, только сипел и перекатывал голову туда-сюда по подушке.

— Хомо хомини люпус эст. А страдают кто? Кар-рапузы! Мягенькому: карапузо, Карузо, Каррерас, ты не как все… Мизерере. Мазутом пёрышки мажете, то́пите… и я первый. Я вас топлю интеллектом. Топим, давим, грызём, щиплем друг друга, ощипываем и кар…