Иллюзия разобщенности - Саймон Ван Бой

Когда Джону было лет семь, он убил птичку.

Рядом с закусочной на Лонг-Айленде был парк, куда Джон ходил с другими мальчишками побегать, покричать и поиграть. Однажды кто-то принес рогатку, и они все по очереди стреляли. Когда пришла очередь Джона, он нашел круглый камешек и уложил его на резинку, как научили. Потом прищурил один глаз и прицелился в птиц, сидевших вдали на дереве. Все глазам своим не поверили, когда с высоких веток старого вяза на землю упало маленькое тельце.

Остальные мальчишки похлопали Джона по спине и столпились вокруг комочка.

В тот вечер за ужином Джона вырвало на тарелку. Отмывая его в ванной, мать заметила, что у него красные от слез глаза. Вдвоем они сели на диван. Джон едва мог говорить.

Отец молча встал и принес их пальто.

Они держались за руки, пока шли в парк, но не разговаривали. Было холодно. Люди гуляли с собаками и курили. Пожилая пара, вышедшая пройтись, с улыбкой сказала: добрый вечер. Легкость их жизни больно резанула.

Когда они добрались до парка, она так и лежала на бетоне, с торчащими лапками. Они камнями вырыли ямку у корней дерева, потом Джон обеими руками положил птичку внутрь и зарыл ямку.

Через несколько часов Джон вытащил револьвер изо рта вражеского солдата и скатился с него на землю.

У них обоих было с собой немного еды, они разделили ее, устроив небольшой перекус.

Потом, не сказав друг другу ни слова, поднялись и пошли прочь, в разных направлениях.

Джон несколько часов блуждал в тумане по окрестностям.

Снова наступила ночь, и вскоре поля затопили солдаты союзников. Еще в ту ночь пришло лето, небо было пустым и прохладным. Звезды остро блестели, планеты вращались на ниточках.

Все это он как-то вызвал в своем воображении. Харриет, закусочную, блокноты с набросками, воскресенье — не только названия, но и ощущение. Джон знал, что его жизнь чего-то стоит, потому что умереть ему предстояло, зная, что есть ради чего жить.

Он потянулся за фотографией Харриет, той, что снял на Кони-Айленде. Обшарил все карманы мокрой, рваной одежды, хотя едва мог открыть глаза, а тело его горело. Но потом вспомнил, как взлетел с базы Хэррингтон, вспомнил удар того, что счел смертью, и дым, и леденящий спуск. Поля, липких кукол, самый маленький крест, молчаливого цирюльника и путь через поля во тьме. Своего лучшего друга, Лео Арлина, из Бруклина, оркестр Глена Миллера, лица родителей, «Лорд энд Тейлор», то, как Харриет сделала ему предложение в Монтоке, снегопад, шум машин, проезжающих за окнами спальни по ночам. Босые ноги. Летний Кони-Айленд.

Теперь он так ясно видел свою жену, даже слышал ее смех. День и в самом деле выдался чудесный. Вагоны метро были забиты солдатами. Харриет пришлось сесть ему на колени. Тяжесть ее тела на его ногах была блаженством, и он пообещал ей, в последнем всплеске юности, что не умрет, если ее не будет рядом — даже если придется обойтись фотографией.

Она сказала, что однажды они станут очень старыми, что мир изменится, но он всегда будет их миром, и время, которое они проведут врозь, окажется кошмаром, от которого они проснутся — отчаяние будет погребено под годами счастья.

Он снова стал искать фотографию жены, потому что без нее не мог двинуться дальше.