Лолотта и другие парижские истории - Анна Матвеева

Французские сады – воплощённый порядок: чёткие стрижки деревьев, геометрия и прекрасная видимость, тогда как британские, если верить той давней статье в журнале, разбиваются с единственной оглядкой на природу и её законы. Там всё буйствует, цветет и развивается, как того требуют растения, а не человек. Мне ещё раньше приходило в голову, что французские сады больше подходят англичанам – британцы ведь такие правильные, воспитанные, вежливые, тогда как французам свойственны разного рода завихрения и отклонения, да и революционное прошлое к лицу скорее запутанным розовым кустам, нежели продуманным цветочным партерам. Но эту мысль я на английский переводить не решилась. Проклятая школьная лень! «Попомнишь, как прогуливала занятия!» – голос учительницы Эммы Акимовны вдруг долетел из прошлого, прямиком из свердловской школы на углу Шаумяна-Ясной – в Люксембургский сад. Звучал он так же ясно, как голоса птиц, которых мы здесь слушаем ночью за окном, поневоле, но с наслаждением.

В мае во дворе нашей школы зацветали яблони – и было непереносимо сидеть на уроках, когда за окном колыхались эти душистые пенные волны. Мне кажется, учителя понимали нас – они тоже всё время поглядывали в окно, издали любуясь весной. Издали – потому что весна для учителей это же самый ад: конец года, экзамены! Только Эмма Акимовна плевать хотела на яблони, и всё требовала сдать ей неправильные глаголы, но я их не учила, и вот поэтому плаваю теперь в прошедшем времени, иду на дно, как тяжёлая колода.

Птицу, которая поёт за окном в резиденции, я искренне считала соловьём, но Джереми уверенно сказал, что это «starling» – «скворец».

Под конец нашей прогулки пошёл сильный дождь – моя монстера не ошиблась с предсказанием, вот только город выбрала неверный. Дома никаким дождем, конечно, и не пахло, Ленка сказала, было сухо и тепло, она ходила в школу в ветровке. А Париж залило по-страшному – мы буквально сбежали из сада в метро.

Вчера мы ездили в парк Монсо – снова вдвоём, так что Кара уже начинает поднимать вопросительно левую бровь (лучше бы она так не делала – это её ужасно старит). Кара справедливо считает, что Джереми больше подходит ей по возрасту, но мы ведь работать сюда приехали, так что вслух никто ничего не произносит, а задранную бровь можно и пережить.

Сегодня Джереми не выходит из своей мастерской, и я прислушиваюсь, чтобы не пропустить момент, когда он появится – и вынести, к примеру, мусор. До конца сессии – больше двух недель, но я уже сейчас скучаю по Джереми, как будто всё уже закончилось, и он вернулся в свой Лондон, а я – домой, к цветам и Ленке.

31 марта

Утром поймала себя на том, что мыслю английскими цитатами из песен – и даже пытаюсь объясняться с их помощью. Песни вспоминаются все как на подбор нелепые – из детства, когда мы переписывали друг у друга альбомы Modern Talking и Bad Boys Blue на двухкассетном магнитофоне.

Что я скажу Джереми? You are one in a million?

Нет, здесь, скорее, подойдет какая-нибудь «АBBA» – As good as new my love for you…

Представляю себе лицо Джереми, когда я вдруг резко повернусь на дорожке очередного парижского сада – и, как в клипе, запою:

– One man, one woman

Two friends and two true lovers…

Петь я буду фальшиво и с акцентом.

Призрак Эммы Акимовны громко смеялся за окном – вот это уж точно не соловей, и даже не скворец.

После завтрака ко мне подошла Кара – как все не самые сообразительные иностранцы, она говорит со мной громко, будто с глухой. Кара считает, что если повысить громкость собственной речи, бедняжка русская тут же начнет её отлично понимать!

Она буквально орала во весь голос:

– Что ты делаешь сегодня? Не хочешь съездить со мной в Ботанический сад?

Я, конечно же, не хотела – тем более, Джереми сказал, что найдёт меня днём, и мы что-нибудь придумаем. Но отказаться было невежливо – и эта её вздернутая бровь, она меня по-настоящему пугает.

У Кары пышные волосы, которыми она очень гордится – распускает по плечам, отбрасывает за спину… Волосы и правда очень красивые – табачного цвета, густые, ухоженные. Я бы тоже такими гордилась.

Глядя прямо в эти волосы, я сказала, что после обеда можно и съездить – тем более, мне нужно порисовать с натуры, а небо сегодня чистое, как вымытое стекло. Мама не на шутку увлеклась заботой о цветах, – сегодня она даже притащила к компьютеру орхидею пафиопедилюм и поставила её передо мной с таким видом, как будто мы сейчас начнем здороваться и шептать друг другу нежные слова. Орхидея зацвела – второй раз в жизни! Такой красивый, нежный и робкий цветок, что с ним действительно хочется поздороваться: он будто расписан тонкой кисточкой. Я попросила маму не убирать орхидею – рисовала, пока мама рассказывала новости: Олег разбил горшок с дербянкой, Ксения позвонила и сказала, что летом точно приедет на целый месяц, а Ленка идёт на день рождения к мальчику, и просит на подарок полторы тысячи рублей.

После обеда зашла Кара – я пригласила её войти в мастерскую, и американка долго разглядывала мои акварели. Она так крутила губами, что они двигались вправо-влево вместо с носом – это можно было истолковать по-разному.

– Фантастик! – сказала Кара, и предложила на минутку заглянуть к ней. По дороге мы столкнулись с Джереми – он был очень хмурым, но сказал, что вечером в Комеди Франсэз идет спектакль по русскому драматургу Максиму – я сразу догадалась, что это Горький, и точно так же сразу согласилась встретиться с Джереми у театра в восемь пятнадцать.

В мастерской Кары лежало несколько готовых коллажей – картины сложены из бумажных обрывков, перьев, листьев, мелькнул картонный рулончик из-под туалетной бумаги. Когда я не решаюсь сказать коллеге правду, то прячу её за удобным: «Любопытно!»

Боже, как мне не хватает здесь удобных и обжитых русских слов: английское «interesting» звучит равнодушно и вяло. Кара дёрнула плечиком, и мы пошли прочь из резиденции. Жан-Франсуа крикнул вслед, что завтра вечером приедут спонсоры, и мы должны показать им то, над чем сейчас работаем.

Кара одевается как протестный подросток из моей юности – ботинки на тяжелой подошве, куртка в замысловатых пятнах, рваные джинсы… Я выгляжу рядом с ней буржуазно – в Париже во мне после долгого летаргического сна очнулась женщина, и эта женщина таскает меня по бутикам Марэ, не ведая сострадания. Вчера я купила чудесные башмачки из тонкой кожи – сегодня выяснила, что они ещё и очень удобные.

Мы доехали в метро до левого берега, но вышли далеко от нужной станции, потому что обе плохо знаем Париж – и заблудились. Оказались на каком-то бульваре, рядом с парфюмерным магазином – оттуда так сильно пахло жасмином, что я не выдержала, и попросила американку зайти внутрь буквально на минуточку. Кара благосклонно согласилась и спросила, продают ли в России духи?

Я шла на запах жасмина, как на зов – мне нравятся чистые цветочные ароматы. Роза – это роза, жасмин – так жасмин, гиацинт – пусть гиацинт. Никаких букетов. Кара сказала, что любит ландыши. Ядовитый цветок, заметила я, и американка удивилась, really? Мы купили жасминовые духи, и спросили у продавщицы дорогу к Ботаническому саду – она махнула рукой в сторону и вверх. По пути я коряво, но вдохновенно рассказывала Каре всё, что знаю о цветах. Белая роза, по легенде, появилась из капель пота пророка Мухаммада (слово «пот» я показывала на себе, неприлично нюхая подмышку). Сатана пытался подняться на Небо, откуда его свергли, по прямым стволам шиповника – но Господь разгадал его планы, изогнул эти стволы, а Сатана – раз так! – от злости согнул и шипы. Гвоздики появились благодаря вырванным глазам несчастного пастушка, разозлившего Афродиту – выросли из этих глаз, брошенных охотницей на землю.