Лолотта и другие парижские истории - Анна Матвеева

27 марта

Только что закончила акварель с тюльпанами. Сейчас самый сезон: в каждой цветочной лавке стоят букеты розовых, белых, желтых тюльпанов, – нераскрывшиеся, они похожи на новые кисточки в стакане. Рядом – герберы, длиннющие мечи гладиолусов, розы, камелии, гортензии, но больше всего тюльпанов, нарциссов и орхидей.

Я никогда не покупаю букеты и срезанные цветы, и поэтому так часто хожу по рынкам и цветочным лавкам – жаль, что далеко не всем продавцам нравится видеть, как я рисую их товар…Один мсье даже сделал мне замечание – пришлось уйти. В идеале было бы сесть рядом с каким-нибудь цветочным партером или клумбой, но в Марэ я ничего похожего не видела. Возможно, ещё рановато для уличных цветов – Жан-Франсуа жаловался, что в март в этом году очень холодный.

Ленка, вроде бы, снова увлеклась немецким – сказала мне в скайпе, что незабудка по-немецки, как и по-русски – «не забывай меня», «vergissmeinnicht».

– Ты скучаешь? – спросила дочка.

Если честно, ни по кому я здесь не скучаю. Олег не ходит с постным лицом и не донимает меня ссылками на смешные видео (сюда он их, к счастью, не посылает), мамины упрёки до Парижа не долетают, как и сообщения от дочкиной классной руководительницы, потому что телефон мой всё время выключен. Сообщения я могу и так себе представить: «Срочно сдать деньги на выпускной» (Ленка учится в шестом классе, но выпускные в нашей школе – каждый год), «Была удалена с урока географии за безобразное поведение», «Родительское собрание – в среду, в пять».

Мама появляется за Ленкиным плечом и рассказывает о цветах – у бегонии нашёлся засохший лист, а монстера вдруг начала «плакать».

– Значит, дождик будет, – говорю я, вспомнив свою красавицу-монстеру с фигурно вырезанными листьями. – Не поливай пока, завтра расскажешь, как дела.

Папа, наверное, сердится, что маме приходится каждый день ездить к нам через весь город…Но не бросать же цветы!

Олег однажды заявил:

– Тебе эти горшки дороже нас с Ленкой.

Но ведь цветы полностью беззащитны, в отличие от людей. Они не могут пойти на кухню и налить себе водички, не могут спрятаться в тени или подставить листья свету…И доверить их я не могу никому кроме мамы. Она моей любви к «горшкам» тоже не разделяет, у самой была в своё время единственная традесканция, – но делает всё как надо.

Ой! Джереми кричит снизу, что готов ехать. Бегу.

29 марта

Очень странные вещи происходят здесь со мной.

Я давным-давно поставила крест на этой стороне жизни – да не какой-нибудь чернильный крестик, а добротную мраморную скульптуру, можно даже с плачущим ангелом. Эта сторона жизни – любовь и всякое там личное счастье. У нас с Олегом нет ничего похожего ни на первое, ни на второе, зато у нас есть Ленка – и пока она не достигнет того возраста, когда дети становятся взрослыми детьми, мы будем и дальше катить в гору камень совместной жизни, тоже временами изрядно тяжёлый. Как тот самый крест.

У Олега голубые глаза – но их не хочется сравнивать с незабудками и гиацинтами. Его глаза похожи на тысячные купюры.

И тут появляется этот Джереми – не мой и немой (потому что не говорит на русском, а мой английский – калика перехожий), немолодой и некрасивый… И всё это вдруг оказывается НЕ важно.

Единственное, что меня сейчас интересует – Джереми посылает кому-нибудь в Лондон ссылки на смешные видео? Впрочем, вру, не единственное. Ещё мне очень хочется увидеть его работы – пусть даже какие-нибудь эскизы, или те маленькие пластилиновые фигурки, с которых начинается долгий путь к готовой скульптуре.

И я очень боюсь, что они мне не понравятся. К сожалению, так часто происходит – прекрасный, интересный человек оказывается посредственным художником, и тогда очарование рассеивается, как если бы его и не было.

Поэтому я не напрашиваюсь «в гости», хотя мастерская Джереми – прямо под моей. К Антону, например, я заглянула в первый же день. Антон – типичный нарцисс (во всём, кроме внешности – роза это роза это роза), и без питательной подкормки чужими восторгами и комплиментами (искренность его не интересует), он начинает вянуть, как всё та же роза, поставленная в одну воду с гвоздикой. Фотореализм – жанр на любителя, как правило, им увлекаются мастера с плохо развитой фантазией, да и ценители его не могут похвастаться изысканным вкусом. «Прям как настоящее!» – кого сейчас этим можно удивить? Работы Антона – почти что фотографии, добротно сделанные, но начисто лишенные даже намека на индивидуальность, манеру и, увы, талант. Я хвалила их, ощущая собственную фальшь, как запах вянущих цветов.

(Терпеть не могу увядающие цветы – потому и не держу дома никаких букетов).

Кара меня к себе не приглашает, да и в гости не набивается, как, впрочем, и Антон – ему важно предъявить свою состоятельность, а не оценивать чужую. Джереми и вовсе ведет себя так, будто мы не художник и скульптор, но давным-давно спетая пара, с удовольствием проводящая время в Париже.

В Люксембургском саду – клумбы там пока ещё не при полном параде, я видела только анютины глазки чернильного цвета – мы долго ходили по аллеям, разглядывая статуи королев. Клотильда Французская, Анна Австрийская, Мария Стюарт… Джереми осматривал каждую внимательно, как врач – пациентку, а у меня в голове неожиданно (точнее, вполне ожидаемо) включился Бродский:

И ты, Мари, не покладая рук,

Стоишь в гирлянде каменных подруг —

французских королев во время оно —

безмолвно, с воробьем на голове.

Сад выглядит, как помесь Пантеона

со знаменитой «Завтрак на траве».

За Бродского, Волошина и других поэтов, населивших мою голову бесчисленными стихами, нужно благодарить маму (как, впрочем, и за то, что эта голова вообще имеется в природе, и что она – моя). Она истово любит поэзию, и всё наше с Ксенией детство прошло в ритме и в рифму. Однажды кто-то рассказал маме, что сыновья одного известного эмигранта каждый день на чужбине обязательно учили русское стихотворение: и мама тут же подхватила традицию. Не знаю, что думает об этом Ксения, но меня этот опыт изменил навсегда – более того, именно стихи потянули за собой музыку, а музыка – живопись. Я и сейчас почти к любому поводу могу пристегнуть нужные строчки.

Во время нашей прогулки я читать стихи не решилась – а вместо этого пыталась объяснить Джереми, что предпочитаю английские сады французским – во-первых, мне показалось, ему это будет приятно, во-вторых, надо же было сказать, наконец, что-то умное, вычитанное, к слову сказать, в незапамятные времена в журнале «Домовой». В основном-то я мычу и мурлычу, иногда повторяя какие-то фразы, застрявшие в памяти со времен университета. Например, оборот, которым злоупотребляла наша англичанка: «Perfectly right you are». Джереми улыбается, когда слышит от меня эти слова, и я повторяю их снова и снова, лишь бы вызвать его улыбку. Видно, что она здесь – редкий гость, черты лица не приспособлены к улыбке, не знают, как вписать её в рисунок. Тем приятнее мне веселить Джереми, пусть даже он смеётся над моим убогим английским.