Женский декамерон - Юлия Вознесенская

рассказанная режиссером Эммой, посвященная тому, как трудно приживается режиссерское новаторство на косной советской сцене

Расскажу я вам о том, как мы с художником Алешей — помните, я вам о нем рассказывала в первый день? — нечаянно ввели один новаторский момент в шекспировский спектакль.

Было это на одном из первых представлений «Ромео и Джульетты». Горячка премьеры уже спала, какие-то детали обкатывались, но, в общем, спектакль получился и шел с успехом. Молодые зрители битком набивали зал, приезжали из соседних городов, с большой стройки неподалеку. А у нас в это время был разгар романа с Алешей. У него впервые были серьезные отношения с женщиной, и мальчик совсем потерял голову, ну а я за ним. Среди дня глянем друг на друга — и тут же бежим к нему или ко мне, никакого удержу на нас не стало. А иногда прямо в театре где-нибудь устраивались. Там-то мы чуть и не влипли.

Как все молодые режиссеры, я не могла обойтись без нововведений. Сцену, где Ромео и Джульетта прощаются после первой брачной ночи, я проводила на фоне разбросанной кровати Джульетты. Худсовет пытался заставить меня хотя бы застелить постель, но я отстояла «любовный беспорядок». Так вот, действие приближалось к этой сцене, когда нас с Алешей охватила очередная любовная горячка. Сцена у нас была вертящаяся, декорации заранее готовились на круге. Решили мы с ним воспользоваться кроватью Джульетты, которая как раз в этот момент была за сценой, в темноте. Бросились мы с ним к этой кровати и про все на свете забыли. Кончилось предыдущее действие, на сцене погас свет и началась смена декораций. И еще одно новаторство у меня было: смена эта проходила при открытом занавесе. На сцене был сумрак, и в этом сумраке зритель различал декорации следующей сцены. Ну, как вы уже догадались, круг двинулся, и мы с Алешей торжественно выехали на сцену, лежащие в кровати Джульетты. Молодые зрители в восторге бешено зааплодировали, а механик сцены, в ужасе, вместо того, чтобы тихо опустить занавес, нажал не ту кнопку, и тут с лязгом и грохотом сверху съехал железный противопожарный занавес. Но молодой советский зритель с ходу все понял: это его «железным занавесом» отгораживают от вольного слова в театральном искусстве! Тут уж такие овации поднялись, каких я после никогда на своих спектаклях больше не слыхала. А мы с Алешей в темноте соскочили с Джульеттиной кроватки и бежать! Слава Богу, никто нас так и не узнал. Я же еще после спектакля общий разнос учинила, заклеймила «неизвестных» позором! А что мне оставалось делать?

Легенды же о моем «новаторстве» дошли до Ленинграда, но здесь я уже правду рассказала нашим театралам, как все происходило. И что вы думаете, Гоге Товстоногому очень этот «приемчик» в душу запал, а в Театре на Литейном его даже повторили, правда, с оговорками: в «Лошади Пржевальского», когда герой с героиней уединяются в палатке, на заднике сцены «совокупляются» два световых пятна. Очень впечатляет. Но в нашем спектакле, конечно, решение было смелее.

Женщины заспорили о том, надо или не надо показывать интимные сцены на сцене и на экране. Всех удавила Иришка, которая сказала:

— А я, девочки, против таких сцен, но не потому, что я блюстительница нравов, а потому что мне всегда смешно до чертиков, когда мне показывают других людей, занимающихся любовью или даже просто целующихся. Нормальный вроде герой, и вдруг он делает глупые глаза и тянет губы к героине, будто он сумасшедший и сейчас ее укусит. А когда в одном фильме я увидела пару прямо в постели за этим делом, то я потом месяц ничего с мужем не могла. Как вспомню их ненормальные лица и позы, так начинаю хохотать. Сережа уже ругался: «Ты меня так импотентом сделаешь! Угомонись, пожалуйста». А вам разве не смешно? По-моему, это всегда смешно на взгляд постороннего, если вдуматься…