Проклятые - Чак Паланик

Тот старик, говорю я ему, не кто-нибудь, а Норман Мейлер.

В аду и повернуться нельзя, не пихнув локтем какую-нибудь важную птицу: Мэрилин Монро или Чингисхана, Кларенса Дэрроу или Каина. Здесь Джеймс Дин, Сьюзен Сонтаг, Ривер Феникс, Курт Кобейн… Честно говоря, список местных обитателей похож на список гостей вечеринки, на которую бы рвались оба моих родителя. Рудольф Нуриев, Джон Ф. Кеннеди, Фрэнк Синатра и Ава Гарднер, Джон Леннон и Джимми Хендрикс, Джим Моррисон и Дженис Джоплин.

Прямо вечный Вудсток какой-то. Знай мой отец про здешние возможности завести связи, тут же наглотался бы крысиного яда и бросился на самурайский меч.

Да чтобы посудачить с Айседорой Дункан, моя мама открыла бы пожарный выход и посреди полета выскочила бы из нашего самолета.

Нет, правда: тут хочешь не хочешь, а пожалеешь бедолаг, которым удалось пройти в Жемчужные Врата. Представляю себе зачуханный ВИП-лаундж в небесах — безалкогольная вечеринка с мороженым, в главных ролях Гарриет Бичер-Стоу и Махатма Ганди. Модная тусовка, ничего не скажешь.

Да, мне тринадцать, я толстая и мертвая — но я не пытаюсь это компенсировать, как неуверенные в себе гомосексуалисты, которые вечно машут портретами Микеланджело, Ноэла Кауарда и Авраама Линкольна, чтобы подкрепить свою хрупкую самооценку. Если ты умер и к тому же попал в ад, это как бы намекает, что ты облажался и совершил сразу две Великих Ошибки. Но по крайней мере я оказалась в очень, ОЧЕНЬ хорошей компании.

На руке нашей великанши мы приближаемся к комплексу зданий, которые тянутся за пределы горизонта, покрывают акры, нет, целые квадратные мили адских угодий. Эти постройки похожи на постмодернистский коллаж, смесь стилей с заметным влиянием Майкла Грейвса и И. М. Пея. Разношерстные рабочие копают ямы для фундаментов и заливают их под ребристые и волнистые здания а-ля Фрэнк Гери. Внутри периметра видны круги более старых построек, похожие на кольца древесного ствола в разрезе, причем каждое ассоциируется со стилем более ранней эпохи. Рядом с постмодерном возвышаются коробчатые стеклянные башни интернационального стиля. За ними — пошлые футуристические шпили ар деко, потом историческое возрождение викторианства, эпоха федерации, эпоха Георга и Тюдоров, китайские павильоны, тибетские дворцы, вавилонские минареты. История архитектуры, разрастающаяся в бесконечность. Ее края расширяются, покрывают пространство почти также быстро, как Великий Океан Пролитой Спермы, а древняя сердцевина гниет и разрушается.

Пшезполница уже на краю комплекса, и с высоты мы видим, что самые старые, внутренние, участки древнее этрусков, инков и вавилонян; башни и палаты сгнили и раскрошились, глина кладки превратилась в пыль.

Это место — центральная нервная система и головной офис ада.

Леонард кричит наверх:

― Овдже!

Услышав его, великанша останавливается.

От самых внешних стен комплекса к середине змеятся длиннющие очереди. Это буквально, без всякого преувеличения, мили проклятых душ. Каждая очередь ведет в свою дверь, и время от времени, когда туда заходит следующий проситель, люди ступают на шаг вперед. Леонард кричит:

― Прекид! — И добавляет: — Овдже, если можно.

Слушая эту славянскую белиберду, я спрашиваю себя, насколько она близка языку мыслей Горана. Загадочному, таинственному языку воспоминаний и снов моего возлюбленного Горана. Его родному наречию. Если совсем честно, я даже не представляю, из какой именно разоренной войной страны мой Горан родом.

Ну да, я поклялась, что не буду надеяться, но дайте девочке хоть пострадать от неразделенной любви!

Мы приближаемся к краю длинной очереди, и Леонард говорит:

― Спустати. Следеич.

Бабетт уточняет:

― А год-то хоть тот же?

Только в аду доведется пожалеть, что твои часы не показывают день, месяц и век.

Пшезполница встает на колено, наклоняется и бережно опускает нас на землю.