Радуга тяготения - Томас Пинчон

— Поймайте их, — умоляет Хафтунг, — кто-нибудь. — Ленитроп оказывается между Отто и Нэрришем, по сходням на берег его толкает личный состав в погоне за шимпанзе или девчонками либо просто увлеченный разгрузочными работами. Средь всплесков, мата и девичьего визга, доносящихся с другого борта, продолжают являться хористки и музыканты — и туда-сюда бродить. Очень трудно разобраться, что за хуйня тут вообще происходит.

— Слушай. — Над бортом склоняется фрау Гнабх.

Ленитроп подмечает хитрый прищур.

— У вас есть план.

— Вам нужен отвлекающий маневр.

— Чего? Чего?

— Шимпанзе, хористки, лабухи. Все это обманки. А вы втроем тем временем улизнете и умыкнете Der Springer.

— Можем спрятаться, — Нэрриш озирается окрест глазами гангстера. — Никто и не заметит. Ja, ja! Судно отойдет так, будто мы на борту!

— Без меня, — грит Ленитроп.

— Ха! Ха! — грит фрау Гнабх.

— Ха! Ха! — грит Нэрриш.

— Я лягу в дрейф к норд-весту, — продолжает эта безумица, — в протоке между островком и этой треугольной штукой, которую построили на прибрежной полосе.

— Испытательный Стенд X.

— Броское имечко. Думаю, к тому времени прилив уже довольно подымется. Зажгу огонь. Отто! Отдавай концы.

— Zu Befehl, Mutti![303]

Ленитроп и Нэрриш броском укрываются за грузовым сараем, отыскивают крытый вагон и прячутся внутри. Никто не замечает. Мимо в разные стороны пробегают шимпанзе. Солдаты, что за ними гоняются, кажется, уже совсем разозлились. Где-то выдувает гаммы кларнетист. Двигатель суденышка откашливается и взревывает, вдаль бурлят винты. Немного погодя в вагон забираются Отто и его девчонка, переводят дух.

— Ну что, Нэрриш, — почему бы не спросить Ленитропу, — куда, по-вашему, его увезли, а?

— Насколько я успел заметить, Блок Четыре и весь комплекс к югу пустуют. Я бы решил — монтажный корпус у Испытательного Стенда VII. Под большим эллипсом. Там подземные тоннели и казематы — для штаб-квартиры идеально. Вроде комплекс в основном неплохо выстоял, хотя у Рокоссовского был приказ все сровнять с землей.

— Ствол есть? — Нэрриш качает головой. — У меня тоже. И что же вы за спекулянт тогда? без ствола?

— Я раньше занимался инерциальным наведением. Полагаете, я стану реверсировать?

— Н-ну а чем же нам тогда орудовать? Мозгами?

Небо в щелях вагона темнеет, облака отливают оранжевым, мандариновым, тропическим. Отто и девушка шепчутся в углу.

— От этого надо избавиться, — Нэрриш со своим поганым языком. — Пять минут как от мамочки, а уже Казанова.

Отто горячо излагает свои взгляды на Заговор Матушек. У девушек нечасто встречаются сочувственные уши. Матушки раз в год сходятся вместе — тайно, на таких гигантских съездах — и обмениваются информацией. Рецептами, играми, ключевыми словами, отпирающими их детей.

— Что твоя говорила, когда хотела, чтобы тебе стало стыдно?

— «Я руки до кости изработала!» — грит девушка.

— Точно! А еще готовила, бывало, эти жуткие рагу — с-с картошкой, луком…

— И ветчиной! Ветчину накрошит…

— Видишь, видишь? Это ж не может быть совпадением! У них состязания — Матушка Года, кормление грудью, смена пеленок, им время засекают, конкурс рагу, ja, — а потом, ближе к концу, уже выпускают детей. На сцену выходит Государственный Обвинитель. «Через минуту, Альбрехт, мы выведем твою матушку. Вот „люгер“, полностью заряжен. Государство гарантирует тебе полную свободу от всякой ответственности. Делай, что пожелаешь, — вообще что угодно. В добрый путь, мальчик мой». Пистолеты заряжены холостыми, натюрлих, но несчастное дитя этого не знает. В финал проходят только те матушки, в которых стреляли. Тут задействуют психиатров, и судьи сидят с секундомерами, замеряют, насколько быстро сломаются детки. «Ну что, Ольга, разве Мутти не славно поступила, когда расстроила твой роман с тем волосатым поэтом?» «Мы понимаем, что вы со своей мамой, Герман, э-э, крайне близки. Помнишь, как она тебя застукала — ты мастурбировал в ее перчатку? А?» Наготове стоят санитары — уволочь детей, в слюнях, с воплями, клоническими конвульсиями. В конце концов на сцене остается всего одна Матушка. На голову ей надевают традиционную шляпу с цветами, вручают скипетр и державу, что в данном случае — позолоченный кусок тушеного мяса и хлыст, — а оркестр играет «Тристана унд Изольду».