С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции - Светлана Саврасова

Я умираю. В этот раз навсегда.

* * *

В пять пятьдесят пять – какое может быть каббалистическое толкование стечению трех пятерок? – меня внезапно возвращает к жизни Лех Валенса, прославившийся использованием в политических теледебатах живого языка простонародья. Он полифонично возвещает свой и мой жизненный девиз: «Ни бе, ни ме, ни кукурыку! Ни бе, ни ме, ни кукурыку!». Моя рука на автопилоте берет «Моторолу», открывает крышку. Звонит пан Юзек. О боже…

– Простите, что я вам звоню, но я уже не могу спать.

А я как раз могу, пан Юзек, но кого это волнует?

– Эва выгнала меня из дома. Подлая цыганская морда! Я теперь сплю на вокзале.

– Мне очень жаль, пан Йозеф…

– Я хотел бы сказать вам нечто очень важное.

– Вы уверены? Если это что-то сугубо личное, то я не смогу переводить для вас в полиции в следующий раз.

– Да не будет следующего раза! Это была случайность… иногда повторяющаяся, но не больше. Это очень важное и личное дело, но я хочу, чтобы об этом знал весь мир!

Ой, спокойно, пан Джузеппе, а? Представляете, по-итальянски «Иосиф Сталин» звучит как «Джузеппе Сталин». После такого открытия «Буратино» как-то иначе перечитывается.

– Может, в другой раз, пан Йозеф?

– Именно сейчас! Я люблю вас! С первой встречи, тогда, с той поллитровкой. Я хочу жить с вами вместе.

На вокзале, Джузеппе?

– Понимаю…

– Я хочу провести с вами остаток жизни! Заботиться о вас. Обожать вас. У вас может быть отдельная спальня.

О господи, наверное, на этом вокзале холодно… В конце концов, сейчас ноябрь.

– Я вам по-настоящему благодарна, но…

– Вы всегда со мной, как ангел-хранитель. И не переживайте, что вы русская. Это для меня не препятствие. У меня ведь уже была цыганка, а это хуже еврейки! Я спал себе на скамейке и вдруг меня что-то ударило: она – для тебя! То есть вы. Что я могу с этим поделать? Ничего, я ведь только человек. Вдобавок мужчина.

– Не сомневаюсь, пан Йозеф, но…

– Скажу больше!

– Секундочку! Послушайте, что я вам скажу. Я уважаю ваши чувства и вашу искренность, но… Знаете, со мной тут такая как бы ошибка природы… Вы стоите? Лежите на скамейке в парке? Это хорошо. У меня нет выхода, я должна ответить искренностью на искренность, пан Йозеф: я делю свою жизнь с женщиной… На самом деле. Алло, вы меня слышите?

– Так значит… вы… серьезно?!

– Совершенно серьезно. Лучше, если вы узнаете об этом от меня, а не из сплетен.

– Но… вы встречаетесь? И все эти дела?..

– Мы живем вместе, пан Йозеф.

– Но это разве любовь? Вы ее любите?

– Да.

– А она вас?

– Тоже.

– Вы в этом уверены? По-настоящему?

– На сто процентов, пан Йозеф.

– Давно это?

– Давно. Когда-то мы были вместе, потом расстались, но сейчас, после моего развода, мы снова вместе. Мы сошлись в феврале. У нас сейчас все в порядке.

– Так… Так… Знаете что? У меня деньги на телефоне кончаются…

Ровно шесть.

– Подъем, Скорлупочка! Мамочка тебе на завтрак приготовила рис с изюмом и сливочным маслом! – раздается на весь дом.

Ведь это именно с мамой я живу с февраля. Она прилетела из Минска, как на пожар, самым дорогим рейсом. Потому что я расплакалась ей в трубку на православный Новый год. Я сломалась оттого, что любимый не отвечал мне взаимностью. Я даже попала из-за этого в автомобильную аварию. Любимый меня потом утешил, но звонить чаще не стал. Я едва не умерла.

Я научилась у любимого вводить людей в заблуждение, не солгав при этом. Ты вроде и не брешешь, а собеседник все равно оказывается обманутым и сбитым с толку. Любимый – мастер таких игр. То есть уже нет… Один раз не уследил, и его словесные построения запутались одно за другое. Я чувствовала себя так, будто моя линия жизни пересеклась с трамвайной… И сказала: «Хватит».

Зато у меня сейчас дома мама и рис с изюмом!

Вот так-то, Джузеппе. Каждый заботится о себе, как может.

Я люблю свою работу! Объявляю период профессиональной меланхолии завершенным!

На часах 7:77, издали так кажется. Из Дaли?