Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

Дверь гостевой комнаты открывается, и выплывает Никки – на голове настоящее воронье гнездо, тощие ноги нелепо торчат из семейных трусов.

– Что за хрень у вас творится, ребята?

– Нельзя говорить «хрень», – замечаю я. Он пожимает плечами.

– Это мне? – вопрошает он, заметив тарелку с яичницей. Шон кивает, и парнишка, усевшись на стул, снимает пленку и начинает копаться в тарелке. Шон понимает – это его шанс уклониться от разговора со мной.

– Звонила твоя мама… нам надо кое-что обсудить, чувак.

По-моему, Шон впервые на моей памяти назвал кого-то чуваком. Надеюсь, он понимает, каким идиотом выглядит со стороны. Я тут же злюсь на себя за эти мысли и стараюсь раз и навсегда выбросить их из головы; не хватало еще думать, что мой муж выглядит идиотом, не хватало вообще видеть в нем идиота.

– Валяй, фиг с ним, – говорит Никки.

– Фиг с ним, – говорю я.

– Фиг с ним, – повторяет Шон; это совсем не тот белый флаг, который я надеялась увидеть.

Я хватаю сумочку и бегу в коридор, потом к двери. Она хлопает за моей спиной, щелкает задвижка, и вот я уже жду, когда придет лифт и заберет меня отсюда, но вместе с тем пытаюсь набраться смелости, чтобы вернуться и попросить прощения. Считаю про себя до двадцати.

Если лифт придет раньше, чем я успею досчитать, я поеду к Ванессе. Если нет – вернусь домой.

Я не успеваю дойти даже до одиннадцати. Дверь открывается, и я вхожу в лифт. Вселенная дала мне знак. Я просто ее слушаюсь.

* * *

Таксист высаживает меня как раз у Бруклинского моста, на котором висит огромный баннер: «Рискни изменить свою жизнь». Жирные ярко-красные буквы смотрят на меня как неизбежность; пешеходы останавливаются, глазеют и, может быть, думают, смогут ли они рискнуть и начать новую жизнь. Возможно, все так просто, и девушка слева подумает – рискну! – и наконец встретит парня, который перезвонит ей после секса. Может быть, это ответ на все вопросы, и толстый парень рядом с девушкой подумает – рискну! – и перестанет уплетать эклеры после полуночи, и сбросит десять килограммов, которые, по его мнению, мешают ему жить.

Я всматриваюсь и тут же вижу Ванессу, готовую к прыжку. Она немного медлит, и я знаю – она старается побороть страх; потом закрывает глаза, считает до трех и бросается вниз. Я слышу ее визг, а потом вопль: «Черт возьми, это офигенно!» Я смотрю, как она летит, парит, плывет вниз. Толпа взрывается нестройными аплодисментами, Ванесса в ответ поднимает вверх кулак. Потом дергается и хохочет, как гиена.

Я стою и смотрю на нее; сердце колотится в моем горле, дыхание становится резким и прерывистым, и я начинаю плакать. Я завидую ее смелости, ее прыжку. Я завидую тому, чего никогда не смогу.

Когда Ванессу на канате тянут наверх, она видит меня, даже из положения вверх тормашками, и вопит:

– Уилла Чендлер-Голден! Теперь ты рискни!

И мы обе смеемся, потому что знаем – я не рискну.

* * *

Ванесса убеждает меня пойти домой пешком, хотя придется тащиться больше пяти миль, а июльская аномальная жара по-прежнему не спадает. Я насквозь промокла; закручиваю волосы в узел, оттягиваю майку, чтобы не липла к груди, но уже поздно; маленькие пятна пота просочились сквозь нее.

– Скажи Ханне, чтоб прыгнула с тарзанки. Ее мозг просто взорвется!

Мы идем через Чайна-таун, слишком уж оживленный для воскресного утра. В окнах висят цыплята гриль, продавцы торгуют поддельными сумочками, туристы толкаются и пихаются, расчищая себе путь. Ванесса почти парит, все еще находясь под действием адреналина от прыжка. Кто-то пытается всучить мне фальшивый «Ролекс»; в ответ я корчу рожу и говорю Ванессе:

– С чего это я буду убеждать Ханну прыгать с тарзанки? Я с ней, скорее всего, больше и не увижусь.

– Потому что это совсем как кокаин, только без вреда для здоровья. И почему ты так уверена? Никогда не знаешь, что ждет впереди. Не надо сжигать мосты.

– Лучше уж с них прыгать?

– Очень смело! – говорит она.

Мы движемся на север, от Маленькой Италии к Сохо – демографическая ситуация меняется с каждым кварталом. На углу Бродвея и Хаустон-стрит открылась новая студия йоги – «Йогаголики», и ее окружила толпа тощих женщин в черных капри и костюмах для фитнеса от «Лулулемон». Они надевают черные очки и строят планы на поздний завтрак. Мы с Ванессой останавливаемся за углом, бок о бок с этой стайкой; самая высокая и тощая из них говорит:

– Господи, разве Оливер не лучший в мире тренер? Я балдею от его пранаямы!

Загорается зеленый, и они движутся вперед, хихикая и сплетничая. Они кажутся счастливыми, но как знать – может быть, они все, как Райна, сидят на антидепрессантах.

– Странно, – говорю я. – Тренера по йоге зовут Оливер. Ты знаешь много тренеров по йоге, которых зовут Оливер?

– А твой брат разве не в Индии? Я читала его «Твиттер» на прошлой неделе…

– Самый знаменитый в мире тренер по йоге зависим от «Твиттера». Глупо, – замечаю я довольно злобно. Ванесса хмурит брови.

– Даже если Оливер ведет себя глупо, ни к чему злиться на него так, будто он кому-то вредит.

– Ты права, – признаю я. Кровь приливает к щекам. – Просто у меня черная полоса в жизни, – и я рассказываю ей про Никки, и про любовницу отца, и про отвратительную яичницу Шона, и отвратительный кофе, и отвратительное слово «чувак». Не говоря уже о нашей ссоре, свидетельницей которой она была. – Мы с Шоном не ругаемся, – говорю я. – То есть я хочу сказать, у нас нет разлада в отношениях.

– А мне кажется, есть.

Я готова съездить ей по физиономии – потому что она права! – но вместо этого мычу:

– Ну… не знаю.

Она отвечает:

– Надо знать. Знания еще никого не убили.

Я парирую:

– Все же не стоило бы рисковать. Есть много других способов умереть.

– Конечно, есть. Но этот я не стала бы принимать во внимание.

* * *

Оливер Чендлер