Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Черт бы побрал тебя, Марк Цукерберг! Как тебе удалось понять смысл жизни?

– Послушай, Уилла, ты однажды уже послала меня куда подальше, и если не хочешь, чтобы я появлялся в твоей жизни, просто пошли меня еще раз. Отправь меня в отставку.

– Я… – Пытаюсь сказать хоть что-то, но то ли мои чувства слишком притупились и я не могу составить осмысленного предложения, то ли вообще не знаю, что сказать.

– Я пришел выяснить… мне нужно спросить одну вещь. И если после того, как ответишь, ты больше не захочешь меня видеть, я уйду. Навсегда.

– Никто не знает, что такое навсегда, – откинувшись назад, закрываю глаза. – Как говорит мой отец, навсегда – всего-навсего слово.

– Кстати, с твоим папой все хорошо?

Я машу больной рукой и тыльной стороной гипса вытираю лоб.

– Да! Операция вчера прошла удачно. Теперь он почти как новенький. И еще совсем не против умереть и оставить нас одних, потому что на нас ему насрать.

– Извини, я не понимаю…

– Открой глаза и начерти свою карту, Тео!

– С тобой все в порядке?

Подняв голову, вижу его озабоченный взгляд.

– Извини, – говорю я. – Я приняла антидепрессант. Не знала, что ты придешь. Последние два дня были тяжелыми.

– Ой, – говорит он, дружелюбно улыбаясь, – давай тогда поговорим потом. Когда у тебя будет ясное сознание.

– Почему бы целыми днями не принимать таблетки? – говорю я, снова прижавшись спиной к подушкам и чувствуя, как меня окутывает блаженное тепло таблетки. – Жизнь гораздо лучше, когда ничего не имеет значения.

– Не говори так.

– Ладно, не буду.

– Все имеет значение. Я думал, ты пытаешься доказать именно это.

* * *

Танец фейерверков начинается около девяти. Райна разрешает детям лечь попозже, пусть даже завтра они превратятся в чудовищ. Тео с нами – когда он уже выходил из гостиной, не желая усиливать возникшее между нами напряжение, Джереми налил ему скотча и предложил остаться. Отчасти потому что собирался инвестировать деньги в новую кинокартину и «хотел задействовать мозги Тео».

Мы стоим на крыше дома Райны. Прекрасный манхэттенский вечер – довольно теплый, чтобы чувствовать его всей кожей, но не настолько жаркий, чтобы страдать от духоты. Небо ясное, несколько звездочек проглядывают сквозь яркие огни Нью-Йорка. Райна и Джереми болтают с соседями, которые открыли шампанское и теперь лакомятся оливками, дыней с ветчиной на шпажках и прочими фуршетными блюдами Ист-Энда. Свесившись с балкона, ощущаю, как бриз ласкает мои щеки, и удивленно смотрю на большой страшный мир, думая – как же получился такой кавардак? Впрочем, в моей жизни всегда был кавардак: в пять я наконец из Уильяма стала Уиллой, в двенадцать получила от отца скейтборд. Теперь мне тридцать два. Сколько же это будет продолжаться?

Я чувствую, как Тео гладит меня по спине; он рядом, ждет, когда начнется праздник фейерверков.

И он начинается.

Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум.

Желтые, розовые, алые. Звезды, цветы, в самом конце – флаг Америки.

– Никогда не понимал, как они это делают, – говорит Тео, задрав голову в небо. – Такие фигуры, такие линии…

– Я давно уже не пытаюсь понять, – отвечаю я.

Он переводит взгляд на меня, и долю секунды я вижу на его лице чувство, не свойственное Тео, – грусть.

– Продолжай пытаться, – говорит он, снова глядя в небо. – Всегда есть ответ, даже если ты уверена, что никакого ответа нет.

* * *

Потом, когда салют закончился и Тео вежливо пожелал всем спокойной ночи, я понимаю – он так и не спросил у меня, что хотел. Надо бы написать ему сообщение – да, я хочу написать ему сообщение: